Воспоминания полностью

Должен признать, я не слишком удивился, как и мои американские «советчики»! Они многозначительно улыбались и спрашивали:

– Вы, конечно, понимаете, что это означает?

– Понимаю. Это означает, что президент не хочет меня видеть. В какой-то степени я его не виню. Зачем ему компрометировать американское правительство, встречаясь с кем-то из Романовых?

– Как вы можете быть таким наивным! – На меня смотрели с сожалением и упреком. – Прочтите, пожалуйста, еще раз вот эту строку!

– Читаю. Там написано: «…он обязан отказаться от встреч такого рода».

– Обратите внимание на слова «такого рода». Неужели вы не понимаете, что это значит?

– Будь я проклят, если понимаю.

– Это значит… полковник Хаус! Полковник Хаус! Теперь понимаете, наивный вы человек? Это значит, что все встречи такого рода президент поручает полковнику Хаусу.

– Но почему секретарь президента не мог написать об этом прямо?

После того как стих громкий хохот, вызванный моим вопросом, мне сообщили, что, во-первых, из меня не выйдет хорошего политика, а во-вторых, мне следует сейчас же договориться о встрече с полковником Хаусом. Я наотрез отказался следовать их совету. Прежде я уже встречался с добрым полковником Хаусом на каком-то приеме и понимал, что «тайное совещание» с ним не улучшит ни его всемирно известной репутации современного сфинкса, ни моего в чем-то сомнительного положения как политика. Я навсегда покончил с написанием писем и просьбами о встречах. Единственным влиятельным лицом на Версальской конференции, с которым мне хотелось бы увидеться, оставался Артур Бальфур, министр иностранных дел Великобритании. Я хотел встретиться с ним не столько ради того, чтобы «открыть ему глаза» на Россию – для задачи такой сложности потребовались бы многочисленные «открыватели глаз», – сколько с целью прямо спросить его: «Что я такого сделал, что мне запрещено въезжать в Англию?» Я получил письмо от королевы-матери, которая выражала свое крайнее неудовольствие моим «нежеланием» посетить Мальборо-Хаус, «даже на несколько дней». Поскольку в переписке с ней я истощил свой репертуар лжи во спасение, мне хотелось заручиться помощью Бальфура в создании алиби на будущее.

«Мистер Бальфур предпочел бы встретиться с вами в номере своего отеля», – довольно высокомерно сказал его секретарь, которого, очевидно, раздражала моя решимость нарушить спокойствие его хозяина. Я ответил, что мне все равно, где состоится наша встреча, лишь бы прославленный философ и государственный деятель увиделся со мной. За пять минут до назначенной встречи я пришел к нему в отель и назвал свое имя дежурному портье. Поднявшись в лифте на тот этаж, где жил Бальфур, я увидел долговязую, небрежно одетую фигуру министра иностранных дел Великобритании, который бежал по коридору к «пожарному выходу». Вначале мне хотелось окликнуть его, но потом я передумал. В конце концов, у всех нас есть свои странности; возможно, Бальфур просто любит бегать по коридорам парижских отелей. Впрочем, красное и недовольное лицо его секретаря свидетельствовало о другом.

– Мистер Бальфур глубоко сожалеет, но из-за конференции крайней важности он не сможет переговорить с вашим императорским высочеством. Он поручил мне передать ему, слово в слово, все, что вы пожелаете сказать.

Бедняга заикался и мямлил. Думаю, ему было немного стыдно за своего хозяина. Я улыбнулся и направился к двери. – Разве вы ничего не передадите мистеру Бальфуру? – почти умоляюще спросил секретарь.

– Да, – ответил я, – непременно. Передайте, что в его возрасте лучше пользоваться лифтом.

Нет лучше лекарства от воображаемых бед, чем необходимость сражаться с бедствиями подлинными. Я горевал бы не один месяц, думая о Бальфуре, Вильсоне и Лансинге, если бы не управляющий отеля «Ритц», мой портной, мой галантерейщик и мой сапожник. Всем им я задолжал деньги. Они хотели, чтобы я расплатился. Вот подлинное бедствие, которое перевешивало политику победоносных союзников по отношению к России.