Двое других – мой кузен Николай Николаевич и мой племянник Дмитрий Павлович – пали жертвами безудержного воодушевления своих сторонников.
Столкновение их интересов в обстановке общей бедности и изгнания изрядно озадачивало сторонних наблюдателей. Так как Советский Союз начал шестой год своего существования[36] и не выказывал признаков скорого краха, битва претендентов казалась в высшей степени неуместной, чтобы не сказать больше; тем не менее многочисленные русские беженцы воспринимали ее всерьез.
Они общались; они группировались; они интриговали. И по старинному русскому обычаю, они заговаривали друг друга до бесчувствия. Бледные, в поношенной одежде, они собирались на митингах монархистов и заполняли душные, прокуренные парижские залы, где видные ораторы почти каждый вечер обсуждали сравнительные достоинства трех великих князей.
Кто-то слушал длинные цитаты из законов Российской империи, подтверждавшие неотъемлемые права Кирилла. Их приводил пожилой сановник в пальто, которое было в моде в эпоху принца Альберта. Он напоминал живой труп, которого сзади поддерживала пара невидимых рук. Кто-то внимал увешанному орденами генерал-майору, который кричал, что «большие массы населения России» настаивают на том, чтобы видеть на троне Николая Николаевича, бывшего главнокомандующего императорской армией. Кто-то восхищался красноречивым московским адвокатом, который так пылко отстаивал права молодого Дмитрия, что, выступай он в суде, он вызвал бы слезы в глазах присяжных.
Монархисты собирались совсем недалеко от Больших бульваров, где толпы беззаботных парижан распивали спиртные и безалкогольные напитки, не ведая о том, как важно избрать нового правителя России.
Так как мои политические взгляды были хорошо известны и не поддерживались в среде русских монархистов, мое имя не произносилось даже шепотом. Но однажды мирным декабрьским утром, проснувшись, я прочел, что на собрании «раскольнической» фракции роялистов царем провозгласили моего сына Никиту. Новость меня расстроила. Я пылко протестовал. То, что начиналось как невинное развлечение, все больше приобретало масштабы трагической и сомнительной силы. Мне не было дела до того, как мои кузены и племянники будут приспосабливаться к новой жизни, но я хотел оградить родного сына от перспективы стать посмешищем. Он служил в банке, был счастливо женат на подруге детства, графине Марии Воронцовой, и не испытывал никакого желания конкурировать с великим князем Кириллом Владимировичем. Последовало абсурдное и болезненное объяснение. Бывшие русские либералы, ставшие монархистами из-за превратностей судьбы, уверяли его, что они считают мое вмешательство дополнительным доказательством моего «дрейфа к большевизму». Подобные слова, произнеси их кто-то другой, рассердили бы меня, но, когда их бросили мне в лицо те же болтуны, которых я считаю напрямую ответственными за гибель империи, я счел их едва ли не комплиментом.
Я понял, что, хотя и не большевик, не мог не согласиться с моими родственниками и друзьями. Я огульно осуждал все, что делали Советы, лишь потому, что это делали Советы. Правда, они убили трех моих братьев, но они же спасли Россию от превращения в вассальное государство союзников.
Я попеременно то ненавидел большевиков и жалел, что не могу убить Ленина или Троцкого собственными руками, то, узнав об очередном конструктивном поступке московского правительства, едва не кричал: «Браво!» Подобно всем не слишком убежденным христианам, я не знал, как избавиться от ненависти – разве что растворив ее в еще более пылкой ненависти. Повод для такой ненависти представили поляки.
В начале весны 1920 года, когда я увидел заголовки французских газет, которые объявляли о триумфальном марше Пилсудского по заснеженным полям Юго-Западной России, что-то во мне щелкнуло, и я забыл, что не прошло и года с убийства моих братьев[37]. Я мог думать только об одном: «Поляки скоро возьмут Киев! Вечные враги России отрежут империю от западных границ!» Я не смел громко делиться своими опасениями, но, слушая бессмысленную болтовню беженцев и глядя на их лица, расцвеченные улыбками, я всей душой желал победы Красной армии.
То, что я великий князь, не имело значения. Я был русским офицером, который поклялся защищать страну от врагов. Я был внуком человека, который угрожал распахать улицы
Варшавы, если поляки еще раз посмеют нарушить союз с Российской империей. В голову мне пришли слова моего предка, произнесенные 72 года назад. Поверх рапорта, в котором описывались «ужасающие поступки» бывшего русского артиллерийского офицера Бакунина, поведшего толпу немецких бунтовщиков в атаку на крепость в Саксонии, император Николай I написал большими буквами: «Ура нашим артиллеристам!»
Сходство нашей реакции сильно поразило меня, но я радовался, когда Буденный разбил легионы Пилсудского и вытеснил их назад, в Варшаву. На сей раз комплиментов удостоились русские кавалеристы, но во всем остальном немногое изменилось с дней моего деда.
