Довольно часто в наших разговорах всплывало слово «Америка». Одному из моих сыновей удалось поступить на службу в Нэшнл Сити Бэнк оф Нью-Йорк, и его воодушевленные письма представляли единственное светлое пятно на нашем в остальном кромешно-черном горизонте. Должен признать, что я завидовал сыну и жалел, что мы не можем поменяться местами. Великая княгиня Виктория, жена великого князя Кирилла Владимировича, которая проводила зимний сезон в Нью-Йорке, не жалела превосходных степеней, расхваливая привлекательность светской жизни на Манхэттене. По ее словам, нам всем следовало переехать на Парк-авеню. Отличный совет! Я знал Парк-авеню, великолепное место для тех, кто поднимался по общественной лестнице. Я догадывался, что для тех, чья жизнь шла под откос, Парк-авеню окажется просто ужасным местом. Не могу пожаловаться на недостаток приглашений, но одна мысль поехать в Америку и жить, полагаясь на милости старых друзей, казалась мне безвкусной. Она уязвляла остатки моей гордости. Я решил остаться в Париже и подождать какого-нибудь маленького чуда неопределенной природы. Как бы плохо мне ни было, я надеялся, что теперь все мы усвоили урок и готовы забыть, что когда-то жили в России…
Потом пришло письмо из Копенгагена. Я буду помнить его до того дня, когда архангел протрубит в свою трубу.
«Скоро Рождество, – писала вдовствующая императрица, – и в Видовре скопилось много подарков, но департамент императорских усадеб так и не прислал мне чек. Не могу представить себе причину столь странной задержки».
Я потер глаза, посмотрел на дату и ахнул. 5 декабря 1924 года, почти через восемь лет после свержения царя, моя теща по-прежнему надеялась получить свой чек от департамента российских императорских усадеб! Стоя на пороге восьмидесятилетия и пережив четырех российских императоров, она упорно отказывалась мириться с новым положением дел. Она знала, что к ее сестре Александре в Англии относятся с прежним обожанием. Она откровенно не понимала, почему она, императрица еще более крупной империи, вынуждена жить в изгнании! Бесполезно было объяснять, что само здание в Санкт-Петербурге, где находился почивший в бозе департамент, теперь занято клубом коммунистической молодежи. Поэтому я выписал чек, собрав необходимые средства, и отправил ей по почте в Копенгаген вместе с моими пылкими надеждами на то, что предстоящее Рождество станет очень веселым и наступающий 1925 год будет лучше, гораздо лучше, чем прошлый, 1924 год. На последнее я надеялся всерьез. Если бы наступивший год оказался еще хуже прошедшего, 1926 года для нас могло бы вовсе не наступить.
Он перенес столицу России в деревню Сен-Бриак на скалистом побережье Бретани, и там, в уединении своего кабинета на первом этаже довольно симпатичного сельского дома, каждый день с девяти до шести занимается делами своей невидимой империи.
По мнению местных полицейских, которые по долгу службы обязаны надзирать за всеми иностранцами, живущими в их округе, он – «бывший великий князь Кирилл, живущий во Франции с визой, которая позволяет ему оставаться в стране неограниченное время».
По мнению пятисот тысяч русских монархистов в изгнании, которые с трудом зарабатывают себе на жизнь в тридцати с лишним странах восточнее и западнее Суэцкого канала, его следует называть «императором Всероссийским Кириллом I». На правах старшего представителя династии после отречения Николая II 15 марта 1917 года он стал законным наследником российского престола.
