Я знал, что в это время в Абиссинии начинается сезон тропических дождей, но что могло быть хуже двух последних месяцев в Париже, исполненных крайнего раздражения? Как только я объявил о своем намерении принять приглашение Рас Таффари, моя квартира стала словно магнитом притягивать всевозможных маньяков, пропагандистов и авантюристов. Бывшие владельцы икорных промыслов в России напрашивались плыть со мной; они уверяли, что могли бы разводить осетров в окрестностях Красного моря. Вездесущие герои науки добровольно вызывались уделить время на изучение эфиопских москитов, чтобы положить конец эпидемиям желтой лихорадки. Представители банкиров с Уолл-стрит выражали интерес к притязаниям Абиссинии на святые места и предлагали посодействовать делу, если им обещают концессию на девяносто девять лет на разработку соляных копей на озере Тана. Я никогда не слышал об озере Тана, что не помешало посланникам трех великих держав в Париже «неофициально и строго конфиденциально» намекать, что мои «честолюбивые планы, связанные с озером Тана» создадут целую вереницу крайне неприятных международных осложнений. Кто-то, возможно те же самые разочарованные представители банкиров с Уолл-стрит, распространил слух о том, что моя поездка финансируется «одним влиятельным нью-йоркским банкирским домом», и какое-то время было похоже на то, что правительство Франции попросит меня письменно изложить цель моей поездки. Напрасно показывал я копию фирмана халифа Омара. Напрасно рассказывал о незаконной армяно-коптской оккупации монастыря Дейр-эс-Султан. Хотя я упорно опровергал слухи о соляных копях озера Тана, меня называли интриганом, манипулятором и человеком, за которым необходимо следить. Верх абсурда наступил накануне моего отъезда, когда один богатый герцог, мой дальний родственник, откровенно спросил, приму ли я предложение его группы. По его словам, они собирались соорудить огромную плотину и использовать воду того же рокового озера Тана для увеличения площади орошаемых земель в Судане, на которых можно будет выращивать хлопок для ланкаширских фабрик. Абиссинцы ведь христиане – как и члены группы богатого герцога!
Путешествие было долгим, жара – изнуряющей, а императорский поезд, посланный встречать меня в Джибути, каждый день останавливался на закате из страха перед бандитами, обитавшими в пустыне. И все же при мысли о том, что я наконец бежал от парижских шакалов, рев африканских львов буквально ласкал слух.
На вокзале в Аддис-Абебе меня встретили с почестями, которых я не удостаивался с 1917 года. Играла музыка, солдаты стояли по стойке «смирно». Премьер-министр Эфиопии, пожилой человек с хитрыми глазами и ослепительной улыбкой, приветствовал меня по-французски и попросил приготовиться к приятному сюрпризу. Последняя фраза наполнила сердце моего секретаря дурными предчувствиями, ибо он ненавидел Африку и не желал никаких ее сюрпризов. Твердо веря в современную медицину, он привез с собой целый сундук разных пилюль, призванных защитить нас от всех болезней, в том числе от самого воздуха Аддис-Абебы. Пока мы шли вдоль строя почетного караула, я заметил, как он глотает несколько своих пилюль. В следующий миг мы услышали первые звуки старинного русского военного марша и увидели группу наших соотечественников. Я ошеломленно замер, а премьер-министр довольно рассмеялся.
– Их семьдесят пять человек, – не без гордости объяснил он, – они строят нам дороги и служат в нашей армии. Ваши люди не новички в Абиссинии. Более того, именно русский наставник руководил домашним образованием нашего бывшего императора Лиджа Иясу.
– Что, несомненно, объясняет тот факт, что Лиджу Иясу не удалось сохранить престол, – вполголоса добавил мой секретарь, и я прикусил губу.
За пределами вокзала и по пути к дворцу мы видели трогательные сцены, призванные изображать «подлинное народное воодушевление». Толпы кричали; примерно сто всадников галопом скакали за нашей машиной. Едва ли двадцать человек из них могли бы произнести мое имя и знали, кто я такой, но приказы есть приказы, будь то в Аддис-Абебе или Париже. Организованное правительство не решится доверить толпе импровизировать, чтобы не подвергнуть риску свою репутацию. Такого рода вещи происходили веками, и я не считал себя слишком большим лицемером, когда, пожимая руки Рас Таффари несколько минут спустя, поблагодарил его за крайнюю доброту его подданных.
– Я никогда не забуду этот великолепный прием в Аддис-Абебе, – пообещал я самым искренним довоенным тоном, гадая, как вышло, что семь лет революции и ссылки не совсем лишили меня таланта лгать с невозмутимым видом.
– Слава Всевышнему, который привел гостя такого высокого ранга в страну его любимых детей, – ответил Рас Таффари и торжественно поклонился.
