В зале меня уже ждал великолепный пианист. Он знал мой репертуар. Я встал около рояля. Люди в зале обедали, громко беседуя и не обращая на меня внимания. Пианист мне сказал: «Начинаем». В эту минуту ко мне подошел какой-то человек. В руках у него был поднос, на котором лежали доллары. Я их взял. Он просил сосчитать деньги и расписаться в получении. Я положил деньги в карман, пианист снова сказал: «Начинаем». И я стал петь. Никаких аплодисментов. Когда я спел почти весь репертуар, намеченный мной, гости встали из-за стола, вышли из зала и отправились на пароход. Так я и не видел того, кто меня пригласил. И никто со мной не простился. Даже пианист не зашел ко мне в комнату и не пожал мне руку на прощанье. Он уехал с ними. Негры собрали мои вещи, взяли чемоданы и проводили до яхты. Я один возвращался обратно. Как это не похоже на Россию… Удивительный народ!
Пригласил меня какой-то богач на охоту. У него огромные земли и заповедники, где содержатся звери. «Вы можете убить носорога», – написано было в приглашении. «Ну, – подумал я, – с носорогом лучше не связываться». И не поехал. И, представь, мне пришлось встретиться в одном американском доме именно с владельцем этих заповедников. Очень милый человек. Худой, невзрачный, но богатый. Я напомнил ему о его приглашении на охоту. Он очень смутился и сказал мне: «Я сам не охотник и никогда там не бывал. Меня представляет там один из моих друзей. Мне только представляют список известных людей, и я отправляю приглашения. Вероятно, вас считали любителем охоты. Носорог, говорите вы. Да разве они есть, носороги, а я и не знал…» Как тебе это нравится?!
В 1932 году исполнилось пятидесятилетие моей художественной деятельности. Русская колония пожелала отметить мой юбилей концертом. Образовался комитет. И в зале Гаво был дан концерт.
Во время концерта меня вывели на сцену как юбиляра. Александр Николаевич Бенуа читал мне адрес. В это время подошел ко мне Жуковский и сказал мне на ухо:
– Шаляпин прислал телеграмму. Но телеграмма неприличная. Я не знаю, можно ли ее прочесть.
Я не знал, что ответить. Подумал: «Что же это он написал?» Телеграмма была следующего содержания: «Сижу сейчас душой с тобою рядом, хоть трудно сесть душой, а все ж сижу не задом, но вдалеке, в провинции в Тулузе. Без друга чувствую себя как шар бильярдный в лузе, спасенье лишь одно: за здравие твоё четвертую бутыль бордоского вина уж помещаю в пузе. Люблю тебя целую желаю здоровья Шаляпин».
Когда Шаляпин узнал, что не прочли его телеграмму, он ужасно рассердился и сказал:
– Ничего не понимают. Это обидно.
В Театре Елисейских полей готовили «Русалку» Даргомыжского. На репетиции Шаляпин был раздражен, постоянно делал дирижеру замечания. Подошел день спектакля. На сцене я увидел в Шаляпине большую перемену. В его исполнении была какая-то настойчивость, как бы приказание себя слушать и нескрываемое неудовольствие окружением. Он пел, подчеркивая свое великое мастерство. Это нервировало слушателя. Он как бы подчеркивал свое значение публике, и в игре его не было меры: он плакал в сцене «Какой я мельник? Я – ворон».
Как-то придя к нему утром, я увидел, что он греет над свечкой какую-то жидкость в пробирке.
– Вот видишь – мутная. Это сахар.
Ноги у него были худые, глаза углубились, лицо покрыто морщинами. Внутри морщин была краснота. Он казался стариком.
Исполняя часто партии Грозного, Галицкого, Бориса Годунова и переживая волнения и страсти своих героев, Шаляпин в последние годы жизни и сам стал походить на них. Был гневен, как Грозный, разгулен, как Галицкий, и трагичен, как Борис.
Впрочем, со встречными людьми он никогда не был прост – всегда играл. Никогда я не видел его со знакомыми таким, каким он был, когда приезжал ко мне в деревню.
Когда наступили старость и болезнь и когда стал потухать огонь небесного вдохновенья, Шаляпин забеспокоился и стал еще более раздражителен, чем прежде.
Он много работал и пел всё с большим мастерством, стараясь заменить недостаток голоса совершенством исполнения. Но уже не было того изумительного тембра, которым он поражал всех. Знавшим его ранее тяжело было на него смотреть.
Как-то после спектакля у Шаляпина был ужин. Приехало много гостей, русских артистов и иностранцев. Много дам. В прекрасной столовой блестели люстры и наряды дам. Шаляпин сидел посередине. Был молчалив и хмур.
Один из молодых людей, сидевший в элегантном фраке поодаль, около дам-иностранок, спросил его:
– А как вы думаете, Мусоргский был гений?
– Да, – ответил Шаляпин, – Мусоргский – большой человек. Гений?.. Может быть, и гений.
– А почему, – перебил его молодой человек, – в корчме Варлаам поет: «Едет он»? Эта песня целиком заимствована у народа.
Шаляпин пристально посмотрел на молодого человека и ничего не ответил.
– А скажите, Федор Иванович, – опять спросил молодой человек, – Кусевицкий – гений?[47]
Шаляпин долго смотрел на молодого человека и вдруг взревел:
– Да ты кто такой?!
