Шаляпин был настроен мрачно. Показывал мне гобелены, которые вывез из России, несколько моих картин, старинное елизаветинское серебро. Он собирался ехать в Америку, в которой ранее провел уже почти год. Я рассказал ему, что встретил Горького в Гейдельберге <…> Настроение за столом было тяжелое. Я никогда не видал Шаляпина в России в столь мрачном настроении. Что-то непонятное было в его душе. Это так не сочеталось с обстановкой, роскошью, которой он был окружен!.. Сидевшие ранее за столом его дети – все молча ушли.
– <…> Я еще покажу… Ты знаешь женщин? Женщин же нельзя любить! Детей я люблю. – И Шаляпин, вдруг наклонив голову и закрыв лицо руками, заплакал. – Как я люблю детей!..
– Иди, Федя, спать. Пора, поздно. Я иду домой.
– Оставайся у меня ночевать, куда тебе идти?..
– Мне утром надо по делу.
Странное впечатление произвел на меня Шаляпин за границей. В нем не осталось и следа былого веселья.
Болезнь моего сына заставила меня уехать на юг. Я почти год жил на берегу моря – в Вильфранш.
По приезде моем в Париж Шаляпин приехал ко мне на рю де Риволи и позвал меня к себе обедать. За обедом, когда все ушли, он вынул из кармана ключик, куда-то вышел и вернулся с пыльными бутылками старого вина.
– Вот, видишь ли, вино. Хорошее вино. Мы сейчас выпьем. Я покупаю эти бутылки в разных местах. Эта вот – четыреста пятьдесят франков, а эта – двести пятьдесят, а эта – триста. Посмотри, какая история.
Он приказал слуге позвать кого-то. Через мгновение в комнату вошел небольшого роста француз, плотный, с черными усами. Бутылки откупорили. Шаляпин налил ему из одной бутылки немного вина в стакан. Тот взял, пригубил вино и сказал:
– Бордо 1902 года, «Шато Лароз».
Шаляпин вынул из кармана бумагу и посмотрел в нее под столом.
– Верно.
То же повторилось и с другими винами.
Шаляпин удивлялся. И, налив мне и себе по три стакана вина из разных бутылок, сказал:
– Пей.
Когда я выпил одно, другое, то он спросил:
– Какое лучше?
Все вина были прекрасны.
– Как будто это лучше всех, – сказал я, показав на бутылку.
– Вот и неверно. Это самое дешевое. Постой, я сам, кажется, спутал.
Он опять налил вина французу дегустатору, и тот определил цену каждой бутылки.
– Это черт знает что такое! – кипятился Шаляпин. – В чем дело, не могу понять! Я ведь тихонько покупаю, в разных местах. Как же он узнает. Смотри по списку – ведь верно! Понимаешь, я до этого дойти не могу…
Когда мы, закусывая сыром, кончили вино, Шаляпин повеселел.
– Послушай, еще не поздно, – сказал он, – пойдем куда-нибудь.
Мы захватили с собой дегустатора и поехали. Дегустатор привез нас в небольшой ресторан и что-то сказал хозяину. Подали старый шартрез. Бутылку откупорили, точно священнодействуя. Присутствовали и хозяин, и гарсоны, жена хозяина и дочь.
Первому налили Шаляпину. Попробовав, он посидел некоторое время с открытым ртом и сказал:
– Да, это шартрез.
Видно было, что он желал показать себя знатоком, богатым человеком.
Шартрез стоил дорого.
– Федя, – сказал я, – ты, должно быть, очень богат. Прежде ты не тратил деньги.
– А ты знаешь, я действительно богат. Я, в сущности, хорошо не знаю, сколько у меня всего. Но много. Ты знаешь ли, если продать картины из моего дома, дадут огромную цену.
Разговорившись, Шаляпин поведал мне о своем блистательном турне по Америке, где он заработал большие деньги. Мне запомнился его рассказ о южноамериканских нравах:
– Мне предложили петь у какого-то короля цирков на званом обеде. Я согласился и спросил десять тысяч долларов. Меня привезли на яхте к пустынному берегу. Была страшная жара. На берегу, недалеко от моря, дом каменный стоял с белой крышей – скучный дом, вроде фабрики. Кругом дома росли ровные пальмы. Какие-то неестественные, ярко-зеленые. Меня встретили на пароходе четверо слуг и два негра, которые несли мои вещи. Дом был пустой. Мне отвели комнату в верхнем этаже. Я умылся с дороги, принял ванну. Пил какой-то мусс. Вышел на балкон и достал рукой ветку пальмы. Представь себе – она была сделана из железа и выкрашена зеленой краской.
Через час подошел пароход с хозяином и гостями. Обед был сервирован в нижнем огромном зале. Суетилась приехавшая на пароходе прислуга; с пароходом доставили весь обед. Я смотрел с балкона на всю эту суету. Меня ни с кем не познакомили. Через несколько мгновений ко мне пришел человек во фраке, вроде негра, и сказал: «Пожалуйте петь». Я пошел за ним.
