Государь отрекся. В управление страной вступило Временное правительство. Назначались выборы в Учредительное собрание. Вся Россия волновалась: везде были митинги, говорили без конца.
Шаляпин пришел ко мне взволнованный.
– Ерунда какая-то идет. Никто же ничего не делает. Теляковского уже нет. Почему, в сущности, он уволен? Управляющий – Собинов! Меня удивляет, зачем он пошел. Он артист! Управление театрами! Это не наше дело. Хора поет половина. В чем дело вообще? Я не понимаю. Революция. Это улучшение, а выходит ухудшение. Молока нельзя достать. Почему я должен петь матросам, конным матросам? Разве где-нибудь есть конные матросы? Вообще, знаешь ли, обалдение.
– Ты же раньше жаловался, Федя, что в «этой стране жить нельзя», а теперь недоволен.
– То есть, позволь, но ведь это не то, что нужно…
– Вот-вот, каждый теперь говорит, что все не так, как бы он хотел. Как же всех удовлетворить?
Вспыхнуло Октябрьское восстание. Шаляпин был в Москве и приходил ко мне ночевать. Был растерян, говорил:
– Это грабеж: у меня все вино украли. Равенство, понимаешь ли. Я должен получать, как решил какой-то «всерабис»[43], 50 рублей в день. Как же? Папиросы стоят две пачки 50 рублей. «Никто не может получать больше другого». Да что они – с ума сошли, что ли, черт возьми! Этот Васька Белов пришел ко мне поздравлять с революцией. Я говорю: «Что ты делаешь?» – «Заборы, – говорит, – разбираю». – «Зачем?» – «Топить». – «Сколько ты получаешь?» – «Как придется, – говорит. – Я-то разбираю да продаю. Вот прошлый месяц 85 тысяч взял». Я к Луначарскому, а он мне: «Я постараюсь вам прибавить, вы только пойте на заводах, тогда будете получать паек». Да что они – одурели, что ли?!
– А что же Горький-то, Алексей Максимыч? Ты бы с ним поговорил.
– Я и хочу ехать в Петербург. Там лучше. У Алексея Максимыча, говорят, в комнатах поросята бегают, гуси, куры. Здесь же жрать нечего. Собачину едят, да и то достать негде. Я вообще уеду за границу.
– Как же ты уедешь? А если не пустят? Да и поезда не ходят.
– То есть как не пустят? Я просто вот так пойду, пешком.
– Трудновато пешком-то… Да и убьют.
– Ну, пускай убивают, ведь так же жить нельзя! Это откуда у тебя баранки?
На столе у меня лежали сухие баранки.
– Вчера с юга приехал Ангарский. Я делал ему иллюстрации к русским поэтам, так вот он дал мне кусок сала и баранки.
Шаляпин взял со стола баранку, отрезал сала и стал есть.
– А знаешь – сало хорошее, малороссийское <…>
На другой день Шаляпин уехал в Петербург. Вскоре я получил от него письмо. Он звал меня в Петербург и прислал мандат на проезд. Но в Петербург я не поехал, а, спасаясь от голода, прожил зиму в Тверской губернии, где был хлеб.
В это время объявили нэп, то есть новую экономическую политику, и я вновь переехал в Москву. Сразу открылись магазины и торговля. На рынке появилось все.
Шаляпин тоже был в Москве. У него жил актер Мамонт Дальский. Однажды утром Дальский явился ко мне на квартиру. На пороге крикнул:
– Вот он!
С ним ввалилась целая толпа вооруженных людей в шляпах, в пиджаках, подпоясанных портупеями, на которых висели сабли разных видов, с винтовками в руках. Перед этой невероятной толпой Мамонт Дальский, встав на одно колено, с пафосом кричал:
– Вот он! Мы приехали к нему. Он наш! Если он хочет пить шампанское, то мы разрешаем ему пить шампанское. Мы анархисты. Мы не запрещаем личной жизни человека. Он свободен, но мы его арестуем сегодня. Вы должны ехать с нами к одному миллионеру, который устроил в своем доме музей. Желает укрыться. Мы просим вас поехать и осмотреть картины – имеют ли они какую-нибудь художественную ценность или нет.
Меня окружили анархисты. Повели по лестнице вниз, усадили в автомобиль. Дальский сел со мной, его странные спутники – в другие машины.
Меня привезли на Москва-реку, в дом Харитоненко[44]. Картины были развешаны во втором этаже особняка.
Дальский спросил:
– Ну что?
– Это картины французской школы барбизонцев, – ответил я. – Это Коро, это Добиньи.
Один из анархистов по фамилии Ге, кажется, тоже артист[45], подошел вплотную к картинам, прочитал подпись и сказал:
– Верно.
В это время внизу, во дворе, раздались крики, звон разбиваемых бутылок. То анархисты разбивали погреб и пили вино. Вдруг со стороны набережной донесся треск пулеметов. Дальский бросился на террасу сада и бежал. За ним – все другие. Я остался один.
На улице некоторое время слышался топот бегущих людей. Потом все смолкло. Я вышел – вокруг уже не было ни души.
Дома я застал Шаляпина. Он весело хохотал, когда я ему рассказывал о происшествии.
– Я не знал, что выйдет такая история. Ведь это я сказал Дальскому, что ты можешь определить ценность картин <…>
<…> Однажды утром к моему дому на Мясницкой подъехал грузовик. В нем были солдаты. Молодой человек в военной форме позвонил, спросил Шаляпина. Оба о чем-то долго говорили.
Шаляпин пошел одеваться и сказал мне:
– Едем!
– Куда? – спросил я.
– В банк на Никольскую.
На Никольской Шаляпин, молодой человек и я вошли в банк. Вскоре молодой человек крикнул солдатам:
– Сюда!
