Когда умер Михаил Александрович, то гроб его выносили из церкви и несли на кладбище те, которые убрали с выставки его панно, – Беклемишев и другие.
Мы едем с Врубелем к Мамонтову. По дороге Врубель сказал мне, что он в первый раз живет в Москве уже почти месяц. Он жил и учился в Петербурге.
– Я очень любил Академию художеств, – говорил Врубель, – там есть замечательный художник – профессор Чистяков. Он умеет рисовать, он понимает, но не может достигнуть и сделать так, как понимает.
Савва Иванович радостно встретил Врубеля и предложил ему написать занавес для Частной оперы. Говорил, что приезжают Мазини и Ван-Зандт. Звал вечером на спектакль.
– Приходите сегодня, Падилла поет «Дон-Жуана» Моцарта. Падилла – какое обаяние! А ему уже шестьдесят лет.
Врубель и Мамонтов сразу заговорили по-итальянски, вспоминая Италию, Савва Иванович восхищался.
– А вот, знаете, – сказал он, – Васнецов и Костенька, – он показал на меня, – заставили меня полюбить и русскую оперу. Началось со «Снегурочки» Римского-Корсакова. Я сознаюсь: раньше не понимал русской оперы.
За завтраком все время говорили про Италию, о театре – какие оперы ставить. Врубель предлагал «Орфея» Глюка.
После завтрака мы пошли в большую прекрасную мастерскую Саввы Ивановича, которая была в его доме на Садовой.
– Вот вам мастерская, – сказал Савва Иванович Врубелю, – работайте здесь. Вот он не хочет, – показал Савва Иванович на меня, – редко здесь работает. У него и у Антона (так прозван был Серов) там где-то своя нора…
Савва Иванович отдернул тяжелый полог, где в нише стояла статуя Антокольского «Христос», и вопросительно посмотрел на Врубеля.
Врубель как-то равнодушно сказал:
– Это в натуральный рост человека, видно – руки сформованы с натурщика. Как-то неприятно смотреть, это не скульптура.
Савва Иванович удивленно взглянул на меня и спросил Врубеля:
– Вам не нравится?
– Нет, – ответил Врубель. – Это что-то другое – не скульптура, не искусство.
Савва Иванович еще более удивился и сказал:
– А всем нравится.
– Вот и плохо, – заметил Врубель, – что всем.
Тут к Савве Ивановичу кто-то приехал по делу. Расставаясь с нами, он сказал Врубелю:
– Вы приезжайте ко мне всегда, берите мастерскую и работайте. Мне говорил Прахов – ваши работы в Киеве, в Кирилловском соборе – прекрасны.
Доро́гой Врубель сказал мне:
– Я буду писать в мастерской у него большой холст. Я буду писать Демона.
На другой день Врубель перевез свои холсты к Мамонтову.
Вечером, когда я писал декорации для оперы в мастерской на Пречистенке, ко мне в мастерскую пришел сторож из Частной оперы и сказал:
– Савва Иванович приказал вам, чтобы сичас в киатр приехали к ему…
Я оделся и поехал со сторожем на извозчике в Газетный переулок, где была Частная опера. Войдя за кулисы, услышал дивный голос итальянского тенора Децорни: шел «Трубадур». Увидав меня, Савва Иванович взял меня под руку и повел в ложу на сцене.
– Послушайте, что же это такое? – глаза Саввы Ивановича улыбались. – Что же это Врубель – это же черт знает что такое! Вы видели его картины, которые он привез сегодня ко мне в мастерскую?.. Видели?
– Видел, – говорю.
– Что же это такое?.. Ужас! Я ничего подобного не видал никогда. И представьте – я ему говорю: «Я не понимаю, что за живопись и живопись ли это». А он мне: «Как, говорит, я рад. Если бы вы понимали и вам бы нравилось, мне было бы очень тяжело.» Подумайте, что же это такое?.. В это время ко мне приехал городской голова Рукавишников. Вошел в мастерскую, тоже увидал эти картины и говорит мне: «Что это такое у вас?.. Что за странные картины, жуть берет. Я, говорит, знаете ли, даже признаться – забыл, зачем я к вам приехал.» Подумайте!.. Я ему говорю: «Это так – проба красок, еще не кончено.»
Я не мог удержаться и рассмеялся. У Саввы Ивановича глаза тоже смеялись.
– Что же, Костенька, вы смеетесь? Странный, странный человек. Знаю: он очень образован, кончил два факультета в Петербурге с золотыми медалями, а вот к слову – не говорите только, – он спросил у меня пятьсот рублей, на расходы.
– Ну и что же? – сказал я и опять рассмеялся. – Деньги он отдаст. Врубель человек благородный и большой художник. И вы, Савва Иванович, будете скоро так же говорить.
Савва Иванович серьезно посмотрел мне в глаза и сказал:
– Вот что. Вы поезжайте, найдите Врубеля и тащите его в театр, мы поедем после ужинать. Надо достать Антона. Поедут певцы итальянцы – Бевиньяни, Падилла, Дюран, Салина. А Врубель говорит по-итальянски как итальянец…
В ресторане «Эрмитаж» Мамонтов предложил Врубелю пригласить и его знакомых из цирка. Врубель задумался, сказав, что они могут не поехать.
– Я попрошу Децорни поехать со мной. Кстати, его фамилия такая же, как и моих друзей.
Оказалось – правда, что приятели Врубеля были дальние родственники певца. Вскоре открылась дверь и вошли наездница цирка, ее муж, Врубель и Децорни. Наездница была одета как обычно, очень пестро.
Сев за стол, итальянцы весело разговорились. Мамонтов сказал мне:
– До чего у Врубеля верно взяты глаза этой женщины и ее особенный цвет!
