– Антоша, послушай! Новичков уверяет, что медицина ерунда, фикция, а ты теперь лекарь, плут и мошенник, – говорил брат Антона Павловича, завертывая в бумагу печеные яйца.
– Да, да, верно, все верно, – ответил Антон Павлович.
– Половина кладбищ – жертва докторов, – сказал Новичков и сдвинул бровки.
Антон Павлович засмеялся:
– Я один сколько народу уморю! Вы замечательный человек, Новичков. Вам надо бы юридический факультет. Вы – судья праведный. Ну, идем!
Мы вышли.
Как хорошо на улице! Тарахтят колеса по сухим мостовым, солнце светит радостью, синие тени отделяют заборы, деревья и резко ложатся на землю.
Какой контраст: солнце, весна, воздух – и накуренная комната номеров!
Идем, а навстречу процессия похорон. Шагают понурые люди, жена, наклонив голову, у самого гроба; потом кареты, извозчики с родными, знакомыми.
– Весной лучше жениться… Как вы думаете? – обратился Антон Павлович к Новичкову, но тот ничего не ответил.
Сады, за заборами бузина зеленая, яркая. Тверская-Ямская, лавки, магазины, церкви. А вот и «Трухмальные» ворота.
– Читайте, – сказал Николай Чехов, – что написано: нашествие галлов и с ними двунадесяти языков. Вот они здесь когда-то были, чувствовали. Изящные кирасиры, гусары, гвардия, французы, испанцы, итальянцы, саксонцы, поляки, далматийцы, монегаски, мамелюки и сам Наполеон. Когда он увидел впервые самовар, здесь в Москве, то. – И брат Николай пропел:
– Правда, мне надо быть поэтом? Как я стихом-то владею.
Вдруг и новый наш знакомый Новичков открыл ротик и с серьезной миной запел тенорком:
Мы остановились и глядели на Новичкова. Что будет дальше? Но он презрительно замолчал.
Антон Павлович, севши на край канавы, на травку, вынул из кармана маленькую книгу и что-то быстро записал.
Мы шли сухой дорогой – шоссе. Справа прятались и выглядывали из пуховых весенних садов деревянные дачи, были в садах вишневые в цвету деревья, яблони, акации и желтоватые пушные тополя. На всем блестело солнце. Домики были – как детские игрушки: весело раскрашены, ставни закрыты. Москвичи еще не переезжали в них.
Слева протянулось большое поле Ходынское. Мы подходили к Петровскому дворцу. Я любовался архитектурой. Такие формы бывают на старых фарфоровых вазах, где пейзажи и все дышит радостью, обещанием чего-то восхитительного, фантастического.
О своем впечатлении я сказал Антону Павловичу.
– Да, – ответил он, – вся жизнь должна быть красивой, но у красоты, пожалуй, больше врагов, чем даже было у Наполеона. Защиты красоты ведь нет.
Дворец стоял на кругу ровной площадки. Впереди шло Петербургское шоссе. По кругу, прислоненные к большим серебристым тополям, стояли длинные скамьи, выкрашенные в яркий зеленый цвет. На одну из них мы сели. Все были голодны и занялись едой.
К нам подошел разносчик, снял с головы лоток, поставил рядом на скамейку и пропел: «Пельсины хорошие!»
Антон Павлович спросил:
– Сколько, молодец, за все возьмешь?
Разносчик сосчитал апельсины.
– Два сорок.
– Ну, ладно, я дам тебе три рубля, только посиди часок тут. Я поторгую. Я раньше торговал, лавочником был. Тоже хочется не забыть это дело.
Разносчик посмотрел хитро:
– Ваше дело, пожалуйте.
Он взял трехрублевую бумажку, положил в большой кошель, который спрятал за голенище сапога, сел рядом и добавил:
– Чего выдумают!
Подошли две женщины с серьезными скромными лицами и с ними старик в военной фуражке. Он взял апельсин в руки и спросил почем.
– Десять копеек, – ответил Чехов.
Старик посмотрел на разносчика и на Чехова:
– Кто торгует-то?
– Я-с, все равно-с, – сказал Чехов. – Мы сродни-с.
– Пятнадцать копеек пара. Хотите? – сухо предложил старик.
– Пожалуйте-с, – согласился Антон Павлович.
– Ну и торговля! – сказал разносчик. – Этак всякий торговать может.
Подошел какой-то франт изнуренного вида. На руках его были светлые лайковые перчатки. Спросил, почем апельсины.
– Если один, то десять копеек. Если десяток, то рубль пятьдесят.
– То есть, как же это? – недоумевал франт, – считать не выучились еще?
Взял апельсин и ушел.
Какая-то молоденькая барышня спросила, сколько стоит десяток.
– Рубль, – ответил Чехов.
– Дорого. А полтинник хотите?
– Пожалуйте, – ответил Чехов.
– Ишь запрашивают! – Барышня выбирала апельсины и клала сама в мешок.
– Может быть, кислые они у вас?
– Кисловаты, – сказал Чехов.
Она посмотрела на него и выложила все апельсины по одному обратно.
– Попробуйте один, денег не надо.
Она облупила апельсин и съела.
– Кисловаты, – сказала барышня и ушла.
– Ну и торговля! – возмущался разносчик.
– Хотите сорок копеек за десяток? – вернувшись, предложила барышня.
– Хорошо-с, пожалуйте, – ответил Чехов. – Только без кожи.
– То есть как же это без кожи?
– Кожей отдельно торгуем-с.
Барышня глядела удивленно.
– Кто же кожу покупает?
