– Да, вздор, говоришь? Нет, не вздор! Скучно, брат, жить становится. Герой! – крикнул он вдруг половому.
К Садовскому подбежал маленького роста белобрысый половой. Почему он его называл «герой»?
– Принеси-ка «порционную», – сказал ему Садовский, – да селедку.
Половой живо принес ему рюмку.
– Вот и живу, – продолжал Садовский. – Играю. Не знаю хорошо: помогает ли театр-то людям? Резона, понимаешь ли, резона мало в жизни. А жизнь – хороша! Как хороша! Вот, зима скоро. Люблю я зиму. Душевная зима у нас, в Москве. Едешь на санках, в шубе… Хорошо! В окнах – огоньки светятся! Так приветливо. Думаешь: в каждом окне там жизнь. Любовь. А войди – ерунда всё. Резону нет. Не понимают театр. Театр Истину говорит. А от него хотят развлеченья. «Весели меня, сукин сын, ты – актер».
Садовский выпил рюмку водки и продолжал:
– Вот я люблю, когда галки летают. Кучей кружатся, садятся на кресты церквей. Хорошо живут!.. Вот ведь галка не полетит в Крым. Не надо. Ей и здесь хорошо. Чего лучше Москвы? А вот молодежь, новое искусство. Молчалина реабилитируют! Эх-ма!.. Был я за границей, нет там снегу. Вот как у нас теперь: дождик и галок нет. Так я соскучился по Москве – ужас! Уехал. Когда станцию пограничную Эйдкунен переехал, вот до чего обрадовался! Герой! – снова крикнул Садовский. – Ну-ка, принеси мне поросеночка холодного.
– От погоды, – говорю, – Михаил Провыч, настроение у вас мрачное.
– Нет, брат, что погода? Я погоду всякую люблю. Сын уехал очертя голову. Ни телеграммы, ни письма. Все равно, что отец страдает. Горя мало. Новые люди! Ты – тоже молод. Охотник! Уйдешь на охоту – а мать дожидайся, в окно смотри. А знаешь, и я ведь охотник был. Как-то в Петров день на охоту поехал. Знаешь Большие Мытищи? Молод был, как и ты. Приехал в Мытищи и пошел к Лосиному острову по речке Яузе. Болотце. Уток там на бочагах много. Заросль, осока. И собака у меня – пойнтер. Вестой звали, сука.
Она, это, по осоке причуяла и выгнала крякву. Вылетела кряква, кричит, летит и падает по бережку, падает – понимаешь? Я думаю: что такое? Паз! И убил… крякву-матку. Тут я понял, что она, это, падала по берегу, чтобы мою собаку Весту отвести от выводка, от своих детей. Сел я на берегу бочага, на травку, а близко от меня Веста бегает, в осоке, по воде, и утят ищет. Вдруг вижу – из осоки ко мне на травку выглядывает большой утенок, кряковый. Ее утенок. И, увидав меня, прямо ко мне идет. Я притаился – прямо не дышу. А утка убитая лежит около меня – прямо около. Он подошел ко мне вплотную и сел около меня, около матери своей – утки-то убитой, сел и на меня глядит. Я тоже гляжу на него, и вдруг мне сделалось, понимаешь ли, так жалко его, так противно и подло. Что я наделал?.. Убил его мать. А она так хотела увести собаку, спасти детей… Понимаешь ли, когда вот написано в меню «утка», всегда вспоминаю я это подлое мое преступление. С тех пор, брат, не ем утки.
Я так ревел, когда этот дикий утенок глядел на меня: глазенки у него были жалкие, печальные!.. Ты, наверное, думаешь про меня: «Дурак, сентиментальный старик»?.. Как хочешь. А я не могу. Бросил, брат, я охоту… Как вспомню утенка, у меня сейчас слезы подходят. Поверь мне, я не притворяюсь. Ушел я с охоты и утку оставил, не взял. А утенок так и остался сидеть около нее. Думаю: как быть? Тяжело мне. Что я наделал!.. Зашел в Мытищах к Гавриле, мужику, он на охоте был там сторожем, с господами охотниками ходил. «Вот, говорю ему, какая штука со мной случилась». А он смеется. Потом видит: я плачу. «Стой, – говорит, – барин, я дело поправлю. У меня утки есть дикие, приученные. По весне беру утку, на кружок сажаю на болоте, на воде. Она кричит, к ней селезни летят, женихи, понимаешь, а их из куста охотник и щелкает. Так вот, я возьму ее и к нему, к утенку, и пущу. Только покажи мне место, где у тебя утка убитая лежит.»
Взял Гаврила утку в корзинку, и мы пошли скорей с ним туда, на болото. Подвел я его, глядим из кустика – утка лежит, а около нее, прижавшись… утенок. У меня опять схватило… плачу. Ты не подумай, что я пьян был. Я тогда ничего не пил. Гаврила говорит мне тихонько: «Садись». А сам вынул из корзинки свою крякву да и пополз вниз, к болоту. Подполз к самой крякве, утку свою подпустил к утенку, а убитую мигом за пазуху. Его-то утка обрадовалась, прямо в осоку на воду, да орет – утенок за ней. А у меня прямо будто сняло всё… «Ну, Гаврила, вот спасибо!»
Целовал я его. А он смеется. И говорит мне: «Ну и барин ты, чуден. Этакого первый раз вижу». Дома у него мы выпили – угостил я его. Приезжал в Москву ко мне, смеется всегда надо мной. В театре был. Слушал меня. Советовал мне это дело бросить. «Пустое, говорит, дело. Барин ты молодой, добрый, займись другим. Ну торговлей, что ль. А то что это – представлять. Людёв передразнивать?» На охоту звал меня. «Пойдем, говорит, носатиков стрелять, дупелей. Тех не жалко: она – дичь прилетная, а скусна».
