Когда в апреле дороги стали обсыхать и Бальмонт стал выходить на прогулку, из соседней деревенской хаты выскакивал этот жандарм и, заслоняя рукой глаза от солнца, смотрел Бальмонту вслед.
Когда в первый раз Бальмонт поехал в город, этот жандарм, добродушный полуграмотный паренек, узнав от нашего возницы Евженко о том, что «политический барин» уезжает надолго и неизвестно куда, перепугался страшно, не поняв, что Евженко распространял эту весть в шутку над ним. Жандарм побежал в господскую кухню посоветоваться, что ему делать. Ехать вслед не на чем, а пешком по такой грязище ему ни за что не догнать. Наша няня, молодая и очень смышленая, успокоила его, сказав, что Бальмонт едет обыденкой, она это знает наверно, и предложила жандарму давать вообще нужные ему сведения о Бальмонте. Тот, простец, очень обрадовался и тотчас же спросил, что такое работает Бальмонт на машине, которая стучит у него в комнате день и ночь. Няня объяснила, что это он пишет на бумагах, которые Евженко возит на почту. А что он пишет, про то знают в Санкт-Петербурге и Москве, так как их там печатают.
К. Д. Бальмонт. 1905 г. Рис. В. Серова
В одну из своих поездок к соседям Бальмонт встретил в одном поместье прелестную девушку Люси Савицкую. Она приехала к родным из-за границы, где воспитывалась с детства, чтобы ехать опять в Париж поступать на сцену. Ей уже был обещан дебют в театре Gymnase [137]. Это была очень талантливая девушка, она писала стихи по-русски и по-французски. Она немедленно подружилась с Бальмонтом и рассказала ему свою жизнь. Когда Бальмонт узнал о всех условиях ее приема на сцену, о закулисных нравах парижских театров, он отсоветовал ей решать так быстро свою судьбу, уговаривая ее подождать, он был уверен, что это не по ней, не по ее открытому, благородному характеру продажные нравы французского театра. Люси вернулась в Париж и не поступила на сцену, а занялась литературой и поэзией. Она сотрудничала во многих парижских журналах, где печатали и ее оригинальные французские стихи, и критические статьи. Она очень много переводила Бальмонта, его стихи и прозу. Рассказы Бальмонта в ее переводе выходили в разных французских журналах. Отдельной книжкой вышли в Париже «Visions Solaires» [138], впечатления Бальмонта из его путешествий по Мексике, Египту, Индии… Эта книга имела большой успех в Париже, она быстро разошлась, и об ней было много хвалебных отзывов в серьезных газетах и больших журналах.
Затем Люси вышла замуж за француза, инженера Блока, брата французского писателя, с которым Бальмонт очень дружил. Пока она и Бальмонт жили в Париже, они не переставали общаться. Их связывала очень нежная дружба до конца дней. И Люси мне сама говорила, какую огромную роль сыграла в ее жизни встреча с Бальмонтом в этом глухом углу Курской губернии.
Бальмонту стало нестерпимо сидеть в деревне. Он выхлопотал себе разрешение (через курского губернатора) ехать за границу. И уехал в первый раз без меня, так как я была связана новорожденным ребенком.
Он поехал в Англию, в Оксфорд, работать над переводами Шелли, которые ему были заказаны издательством «Знание». По настоянию Горького там печаталось трехтомное Полное собрание сочинений Шелли.
Закончив эту работу, Бальмонт поехал в свой любимый Париж, где много видался с Люси Савицкой и где познакомился с Еленой.
Из Парижа Бальмонт вернулся в Москву в 1903 году. До конца 1905 года мы прожили с ним в Москве. Оттуда он ездил в свое первое большое путешествие в Мексику.
Вернувшись оттуда осенью 1905 года, он страстно увлекся революционным движением. Все дни проводил на улице, строил баррикады, произносил речи, влезая на тумбы. На университетском дворе полиция стащила его с тумбы и хотела арестовать, но студенты отбили.
Каждый день почти он заходил к А. М. Горькому, часто сопровождал его в походах по Москве. Был на Пресне, на Тверской, когда по этим улицам стали палить из пушек. При этом Бальмонт носил в кармане револьвер, подаренный ему одним из друзей, и страшно гордился им, ежеминутно ощупывая его в кармане и показывая всем, как маленький мальчик свою новую игрушку. Обращаться он с ним не умел, и я ужасно боялась, что он пристрелит себя или кого-нибудь, если бы ему действительно пришлось защищаться{82}. А опасность, что на него нападут, была, и серьезная, так как его портреты вместе с портретами Горького, Андреева, Скитальца, Чирикова и других как подстрекателей бунта были развешаны на улицах, и черносотенцы-охотнорядцы призывали с ними разделаться. А у Бальмонта была очень заметная внешность: его светлые длинные кудри из-под широкополой шляпы бросались в глаза.
У всех правительственных и военных учреждений стояли патрули с винтовками и обыскивали прохожих, подозрительных, на их взгляд. А Бальмонт, конечно, был подозрителен. За ношение оружия в те дни полагалась строгая кара. Я едва уговорила Бальмонта подарить свой револьвер юноше грузину, дружиннику Горького.
