Но и без оружия Бальмонт продолжал ходить по улицам Москвы, ввязывался во все столкновения полиции с гражданами и держался по-детски неосторожно, даже вызывающе, каждую минуту рискуя быть арестованным.
Так, на Рождество мы засиделись у Рябушинского на елке, которую он устроил для писателей. Мы уже запаздывали — после одиннадцати вечера прекращалось всякое движение (Москва была на военном положении). Не успели мы отъехать на извозчике от дома Рябушинского, как нас окружили солдаты с винтовками и хотели обыскать. Бальмонт протестовал. Он уговаривал солдат бросить ружья и перейти к ним — революционерам. Нас отпустили только потому, что я сказала, что «господин выпил лишнее на елке вот в том доме», и я показала на дом Рябушинского, где тушили огни, и в доказательство показала им коробку с елочными украшениями, которые я везла своей девочке с елки.
Бальмонт был в постоянном возбуждении, не мог сидеть дома, не мог работать. И я ускорила наш, еще раньше проектируемый, отъезд за границу, убеждая его в том, что он оттуда может быть полезнее делу революции. Мы уехали в 1906 году в Париж, где прожили безвыездно несколько лет.
Е. А. Андреева-Бальмонт, О. А. Анненкова, Т. А. Полиевктова
В 1912 году Бальмонту захотелось ехать на лето в Россию. Это было после издания его «Песен Мстителя» и сотрудничества в «Красном знамени»{83} Амфитеатрова, чем Бальмонт сильно скомпрометировал себя в глазах охранного отделения{84}. Он был взят на подозрение и считался неблагонадежным. Нам сообщили об этом наши друзья из Москвы и предупредили, что вряд ли Бальмонту позволят вернуться в Россию.
Когда Бальмонт узнал, что ему, может быть, придется жить за границей не по своей воле, он тотчас же возненавидел «заграницу» и стал рваться «домой», в Россию.
В это время как раз была конфискована и сожжена его книга стихов «Злые чары», издаваемая «Золотым руном» Рябушинского{85}. Бальмонту было предъявлено обвинение в кощунстве (!). Так как он жил за границей, он мог не являться на суд. Но Бальмонт хотел ехать непременно, хотя нам писали из Москвы, что это рискованно, что это может быть ловушка, что его могут арестовать в Москве или на границе, и совсем не за явно запрещенную книгу «Злые чары», а за «Песни Мстителя», книгу, ввоз которой в Россию карался каторгой.
Но Бальмонт ничего не хотел слышать. Мы поехали вместе с нашей девочкой, ей было одиннадцать лет. Я должна признаться, что страшно волновалась дорогой. Больше всего я боялась, что Бальмонта арестуют на границе, где мы будем одни, и я бессильна буду помочь ему.
Приехав на границу, я тотчас же получила свой паспорт обратно, а Бальмонта вызвали куда-то, где держали очень долго. Прошел час, уже подали поезд, все пассажиры сидели в буфете, а Бальмонта все не было. Я бегала по вокзалу, стучала во все двери, всех спрашивала, не видали ли где Бальмонта. Я была уверена, что его арестовали. За мной неотступно ходил какой-то пожилой человек в форменной фуражке с бумагой в руке. Я в отчаянии обратилась к нему и спросила, где может быть Бальмонт. «А вы госпожа Бальмонт?» — спросил он почему-то очень взволнованно. «Ну сейчас он меня арестует», — подумала я. «Да, но где же господин Бальмонт?» — «Сейчас узнаю, — сказал он очень любезно, низко мне кланяясь, — но позвольте мне иметь честь поцеловать руку г-жи Бальмонт и ее дочери». И он исчез, почтительно приложившись к моей руке и руке дочери. Через несколько минут он вернулся с Бальмонтом, которого, оказалось, задержали так долго потому, что у него был просрочен паспорт, и так как у него не хватило денег уплатить за него, составляли акт. Пожилой же человек оказался начальником станции, поляком, поклонником бальмонтовских стихов. Он повел нас в буфет, где уж был приготовлен для нас стол, угостил обедом, вином и, встав с бокалом в руках в позу оратора, прочел вслух, обращаясь к Бальмонту, польскую депешу, полученную им из Варшавы, от писателей, поэтов, художников, которые приветствовали возвращение «великого поэта Бальмонта» на родину и просили его теперь или на возвратном пути приехать в Варшаву. Следовало несколько десятков подписей, между ними громкие имена. На прощанье старик поднес мне букет цветов и усадил нас в вагон.
Подъезжая к Москве, Бальмонт стоял с нашей дочкой Ниной в дверях вагона, собираясь выйти, когда увидел на платформе толпу людей, молодежи с цветами в руках. Вся толпа двинулась к Бальмонту. Соколов вышел вперед и только успел громко произнести: «Бальмонт, приветствуем тебя на родине…» — как к нему подошел полицейский и сказал, оттесняя со своим помощником толпу: «Публичные манифестации воспрещены, прошу расходиться».
Несколько друзей подошли в Бальмонту, обнимая его и пожимая ему руки, повели к автомобилю, куда мы сели. Молодежь бежала за нами и засыпала цветами.
