Катя милая, я еще не вошел ни в какую правильную колею, но уже опять пишу сонеты и читаю немного. Здесь хорошо. Елена в тихом лике и в радости на мое присутствие. Мирра, хотя нередко и капризничает, но много лучше прежнего, и стала очень любопытна в своей новой роли маленькой поэтессы. Уходит в колосья или в болото и там поет свои детские мысли о том, например, что «Многие люди думают, что колосья нагибаются, но это не так, они молятся Богу, чтобы с ними были много лучше и много добрей».
Природа здесь совсем другая, чем в Ладыжине, и дополняет очарование обилием лесных прогулок. Лес настоящий, в него попадаешь сразу, выйдя из дома, и можно тотчас потеряться в нем и слушать звенящих мух, празднующих раскаяние Солнца, которое, кажется, может и намерено загладить свое отсутствие [в течение] долгих дней.
Посылаю тебе мой вчерашний стих «Ребенок», — ты видишь, ум поэта есть поистине память Мира. Ниника, я полагаю, будет польщена.
Напиши мне, как ты. Целую тебя крепко и люблю всегда. Твой К.
Катя родная, я уехал, и мне кажется, что я не уехал, а где-то тут, совсем близко, и ты, и Нюшенька, и Ниника с аксолотлем и сомиком{122}, и вся Москва, мне снова родная и желанная. Я писал Нюше, что доехал отлично. Духи странствий не покидают меня своим благим веянием. Здесь пока все довольно благополучно. Но, конечно, с днями будет, верно, хуже, а не лучше. Сейчас, однако, в квартире теплее, чем было и чем в Москве. Небо сегодня все в дымке тумана.
Вечер мой устроен, сегодня в половине 9-го читаю «Театр Юности и Красоты». Японский вечер пока еще не устраивается. Я никого не видел, кроме Тамары, которая здесь и с Миррочкой, и кроме Ани Э.{123}, которая влюблена и в меня, и в Гумилева.
Сижу в малом своем уюте и перевожу Руставели. Как жаль, что в перерывах не могу побежать с Мушкой по Ладыжинскому саду. Кладу неделю на сверку дороговизны жизни и размышления.
Целую тебя и люблю. Твой Рыжан.
Катя милая, все эти дни думал о тебе и хотел писать, но я совсем заработался, хотя без особого утомления. Я писал Нюше, и, верно, она передавала тебе мои маленькие новости. Я еще, кажется, никогда не жил в столице русской так домоседно. Ни к кому не хожу, и ко мне никто не ходит. Лишь по субботам вечером бывает кое-кто. Весь день работаю над Руставели и радуюсь, что числу к 20-му ноября вся поэма будет кончена. Мне совершенно никто не нужен, и жалею только, что не с тобой и не с Нюшей. И тебя, и ее мне очень недостает.
От квартиры я отказался и написал хозяину, что с 5 декабря квартира мной будет освобождена. Но я надеюсь быть в Москве в первых числах декабря, не позже твоего дня{124}.
Мне совершенно ненавистен город и особенно такой город, как этот жалкий межеумочный Петербург. Я с любовью думаю, что война когда-нибудь кончится, и я опять уеду в Париж и в Испанию и буду путешествовать и не буду жить Под Северным Небом.
Очень огорчает меня, что ты хвораешь. Отчего не хочешь ты лечиться серьезно?
Видел Таню. Она мила как всегда.
Поцелуй Нинику. Живы ли ее друзья: Сом и аксолотль?
Обнимаю тебя. Твой К.
Катя милая, Нюшенька мне писала, что ты все хвораешь. Как мне это жаль. Не говорю тебе: «не утомляйся», ибо это бесполезный совет. Ты должна и будешь утомляться, как конь должен дышать огненно, а птица не может не летать. Но все же ведь и конь спит по ночам, хотя видит при этом быстрые сны; а из птиц даже альбатрос на ночь летит к гнезду, где отдыхает.
Я тоже устаю, ибо задался целью исполинской — кончить к половине ноября поэму Руставели. Сейчас дописал еще песню. Мне осталось их доперевести 17 песен, а переведено — 30 и вступление. В Грузии предвидится ликование великое.
