Милая, милая моя Катя, любимая моя, сердце мое где-то в воздухе. Сердце мое рванется к тебе, рванется к Нюше и мучительно рвется к Кире{126}, которая вся горит сказочно-красочным пламенем ко мне и молится Пресвятой Марии, чтоб она взяла ее жизнь и отдала ее Тамар. Я, вероятно, увижу Киру через две недели. Я напишу тебе о ней подробно.
Катя моя, больше не могу сейчас писать. Целую тебя, родная, родная. Твой К.
Катя милая, мне хотелось бы написать тебе много, но со смертью Тамар у меня что-то оборвалось в душе, и мне трудно что-либо делать, даже написать письмо. Вчера ее похоронили. Я подарил ей прощальные цветы: белые розы, красные и чайные. На белой ленте надпись: «Лучшей Грузинке, Тамар Канчели, от К. Бальмонта, во имя ее пропевшего по-русски всю поэму Руставели». Для меня она не только лучшая грузинка, но и воплощение всей Грузии. Без нее мое сердце не хочет быть здесь.
Через неполную неделю я еду один в Кисловодск, Железноводск, Эссентуки и Пятигорск. Елена с Миррочкой уезжают в окрестности Батума или в Солнцедар, на морское побережье.
Закончу свою поездку в Пятигорске. 31 июля или 1 августа. Что дальше, мне еще не видно. Мне больше ничего не видно, ибо я презираю все, что сейчас делается в России.
Посылаю тебе мои строки к Тамар. Я показывал вчера Сандро Канчели твой портрет. Он тоже находит, что между вами есть сходство.
Катя милая, у меня так пусто на душе. Пожалей своего Рыжана. Я так устал душой, что нет сада, в который мне хотелось бы пойти. Целую тебя и люблю всем сердцем. Твой К.
Катя родная, завтра утром я уезжаю один в Кисловодск. Первое выступление в Железноводске 18-го. Я пробуду в этих городах, Эссентуках и Пятигорске, до 31 июля или же 1 августа. В первых числах августа рассчитываю вернуться в Москву.
События на фронте, то есть позор наш и бегство предателей, отступление без боя этих подлых, обезумевших трусов, меняют все, и более ничего нельзя знать даже о ближайших днях.
Россия, Россия! Много бурь она знала. Может быть, вынесет и этот грязный смерч, этот ураган сумасшествия. Но вот, написав дважды это слово «Россия», я почувствовал что-то серое, уродливое, тяжелое, безглазое. Да придет беспощадная кара на всех предателей.
Моя Катя, милая, я целую тебя и верю, что скоро свидимся. Твой К.
Катя милая, я вторые сутки еду один по пыльным пустыням и сегодня к половине ночи должен приехать в Кисловодск, но, верно, запоздаю.
Я чувствую себя в какой-то фантастической пустоте. Изумительные вести с фронта, похожие на дьявольскую сарабанду, заставляют чувствовать себя висящим в воздухе. Это уже что-то, похожее на пришествие Батыя. Но в душе моей глубокое равнодушие. Я более не чувствую никакой связи с этими людьми. Ни жалости к ним, ни какого-либо интереса. Одно спокойное презрение. Это стадо бегущих свиней да будет скорей истреблено. Кем — все равно. В честной жизни им не должно быть места.
Уезжая, я послал тебе свой экземпляр «Зарева Зорь», а раньше экземпляр книги «Звенья». Это все, что у меня нашлось.
Вся земля стала тесной от совершающихся низостей. Не знаю, что сотрет срам с опозоренного имени «Русский». Во мне, русском, слово «русский» вызывает трепет отвращения. Но и все другие народы тем самым становятся чужими.
Целую тебя, моя родная и любимая. Твой К.
Катя милая, вчера в полдень, с опозданием более чем на 12 часов, я приехал в Москву, заплатил носильщикам 4 рубля и парному извозчику 25 рублей, что было дешево, ибо двум одноконным пришлось бы заплатить по 20 рублей, то есть 40 руб. Фантастика в полном разгуле, и через два месяца мы, верно, будем платить за извозчика с вокзала 50 или 100 руб. Так как я могу устраивать выступления, на меня это более не производит впечатления. Но жизнь уже стала невозможной, и катастрофа — лишь на расстоянии нескольких дней, самое позднее — недель.
Моя милая, здравствуй. Мне кажется, что ты здесь. О, Катя, я рад этим комнатам и Нюше, и Тане, и Александре Алексеевне, приехавшей сюда через 2–3 часа за мной вслед. Но мне так жаль, что тебя здесь нет. Я так устал от всего, что сейчас буду просто отдыхать, и считаю правосудным, что неделю я ни о чем не забочусь и не думаю. А там —? Ничего не знаю.
За сутки, что я здесь, я долгие часы был с Нюшей, был у Скрябиной, у Рондинелли и только что вернулся с Нюшей от Марины Цветаевой, у которой просидел все утро. Здесь тепло, но не жарко, тихо. Пустынно. Эта тишина — перед грозой, идущей извне, и перед другой, которая притаилась внутри — и ждет. Хорошо, что ты далеко, в защите. Целую тебя, Катя моя. Твой К.
