…Надо мной будут вечно цвести и гнить
Поколенья лесов Оймолонской Гривы…
Хранить будут вечно могилы–архивы
«ДЕЛО» с грифом «ВЕЧНО ХРАНИТЬ!«…
…В зимовье пахло травами… Пахло цветами и летом… Плыли по сияющему небу белорозовые облака…, как на полотнах Сверчкова… Облака исходили теплом…
…Просыпаюсь болезненно–тяжело — от остервенелого лая собак и топота — громкого, пугающего… Испуг и болезненность пробуждения для меня не обычны, — это усиливает тяжесть… Вскакиваю…
— Принимай, хозяин! Замерзаем — не видишь! — Зенин никак не вытряхивался из мерзлой — колом — собачьей дохи… Доха, с мороза, воняла всеми псами вселенной, лошадьми, прелым болотным сеном, навозом — запахи густы, колючи, лезут в душу… Валенки Зенина уже валяются у печи — скоро и они завоняют — расскажут, с кем встречались. Рядом с Зениным, совершенно застывший в пластинах льда и инея вокруг стянутого стужей лица, молчит еще кто–то — незнакомый; не раздевается — руки у него не шевелятся…
…Скоро совсем, — через часок, — в исподнем, оба сидят у стола, сплетя по–младенчески под лавками босые ноги. Лица растирают, разминают пальцы. Сонно гудит всполошенная визитом каменка. Закипающая вода позванивает сердито чайником. Растревоженный полуночными гостями, обиженно сипит в чугуне медвежий бульон, распаляется. Разбуженные сверчки, перепутав время, ошалело скрипят — ругаются верно.
По свежему еловому лапнику я устилаю пол толстенными бараньими дохами, стелю поверх подаренные Ниной новенькие голландские грубые простыни, кидаю в голова свернутые рулетом спальники–пуховки, набрасываю вместо одеял медвежьи полости…
— Т-ты скажи, — Зенин крякнул, — Трумен–президент от такой постельки не отказался бы, а?!
— Сталин бы тоже не отказался…
— Сталин?… Да… Сталин… — Зенин как–то так взглянул на меня. Не ясно было: одобрил, нет…
— Ему постель определили, — сказал после долгой паузы. — Последнюю — нет–ли…. Не трогай его… Жлобы, которые из рук его клевали и сыты были, еще до Страшного Суда его перепродадут… Мертвого. Когда страх пройдет первый…
Когда я вернулся от лошадей — оттер их, укрыл теплыми попонами, насыпал ячменю — оба спали, головы сложив на столешницу. Разбудил их с трудом. Гость, как видно, к таким дальним прогулкам не привык — укатался и намерзся в пути так, что после стакана спирта, миски огненных пельменей и кружки горячего чая — все молчком — ткнулся в постель, заснул мгновенно, как умер… Зенин, укрывая его полостью, пробухтел невнятное, свалился тотчас наповал сам…
Они спали.
Я слушал их спокойное дыхание. Успокаивался.
Напрасно успокаивался — в глухом зимовье отыскала меня моя Судьба… Она, ****ища, спала сейчас сразу с двумя мужиками. И хоть бы знак какой подала мне… Тоже, видно, вымоталась со мною и намерзлась вдосталь…
Суждено мне было, как некогда пращуру моему, Моисею, внимать пророчествам. Сам я в пророки не вышел. Не сподобился…
…Часов в десять утра Зенин проснулся, вскочил бодро, выбежал в одних трусах — валенки вздев — на мороз, зарядился, — оттерся снегом. Сказал тихо, кивнув на зимовье, — Мужик он нормальный. Начальство какое–то высокое только в крае. Сегодня уйдем на факторию — на Верхний Пит. Туда и обратно. — На мой немой вопрос ответил: — Да, специально заехали — не близок свет, — чего было такой крюк крутить?.. — И показывая на выползшего, завернутого в доху гостя, — Воронков, полковник,.. Иван Михайлович, — спросонья не познакомил прежде…
За завтраком, когда я, накрыв на стол, присел с ними за артельную противень с застывшей тайменной юшкой, Зенин неожиданно предложил: — Расскажи полковнику свою жизнь. И дела… всякие–разные. Ну, как мне рассказывал, — четко и точно, по–делу… Расскажи — не для баек это, серьезно говорю.
Полковник по–прежнему молчал, только ложкой споро управлялся с заливным.
— Давай, не стесняйся — подтолкнул Зенин. — Давай, пока мы заправляемся.
Предложение было неожиданным. Настроение мое в последние дни не располагало к откровениям. Бесчисленно раз обманутый в собственных надеждах, ни в какие «пересмотры» я не верил. И сейчас не представлял, — зачем это нужно, снова — в который раз — бередить попусту свои тряпичные нервы?.. Ну их всех!..
Но Зенин что–то спросил. Я ответил. Он спросил еще… Незаметно я разговорился — они были моими гостями. Коротко, как мне показалось, я сообщил полковнику историю своих безуспешных тринадцатилетних попыток самозащиты. Рассказал не особенно стесняясь и не выбирая выражений. Глянув случайно на будильник, я оторопел: три часа я разъяснял гостю свою одиссею. Он слушал… А слушать не должен был! Не мог слушать — на кой хрен я был нужен ему со своей историей, с судьбой своей, — ему и всем его предшественникам, и последователям его…, ети их мать, совсем!.. Вспышка внезапной злобы, тотчас угасшая, была гостем «не замечена». Только зрачки его светлокарих глаз слегка сузились… Он внимательно слушал, не переспрашивая и не задавая вопросов. Он умел слушать, — этот эмведешпик! Мне же было стыдно до отвращения за несдержанность и обидно очень, что он заметил мою слабость.
