Вместе со всеми не могу идти на ночлег к добрым людям. Не могу ждать утра на теплой собачьей дохе, брошенной на чистый, растертый голиком плаховый пол… Не могу ждать утра, которое будет таким же мутным и сумрачным, как ночь… Не могу ждать, — сердце ждать не может: сердце там, за окном, в маминой палате… И путь туда один: длинный, томительно медленный, как все пути моей жизни — последним катером, по последней чистой воде вниз, по зеленым, в солнце, а теперь по серо–черным водам Ангары… До Енисея… И по синим в солнце, а теперь по черно–серым водам Енисея до Красноярска… А там — там чем придётся — поездом, или самолетом!…
…Ночь без конца… И снег идет, заметая пути к маме…
…Шуршит, звенит похоронным звоном шуга… По серо–черным водам Ангары… Зеленым в солнце… Конец ангарского пути одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года! И не видно в черной как мир пятнадцатикилометровой ангарской шири ни огонька… Да кто рискнет уйти в шуршание и звон лавины устремленных вниз ледяных полей…
…А у окна, умирая, ждет мама…
* * *
В темной и мрачной мгле ночи, перевалившей на седьмое октября, нахожу катер. Он стоит у дальнего причала раздолинской базы, черный катер. С ярко горящими иллюминаторами.
Вбегаю по трапу, скользкому и ныряющему. Грязный сектор палубы, высвеченный лучом из–за отвернутого брезента, заменяющего выломанную дверцу… Распахиваю навес: за комингсом в кубрике — майор — начальник базы. На коленях его — голая девка спит раскорячась… За ними, из свалки нагих тел на полу — гогот, мат, визг — густые, как воздух в кубрике…
Майор пьяно вглядывается в меня…Тычком выбивает с колен пьяную… Подтягивает, не вставая, спавшие галифе, спрашивает:
— Ты чо?
— Ищу катер, боюсь застрять…
— Не, не застрянешь: утром паузок до Красноярскава потянут… — Он поворачивается всем обрюзгшим телом и бросает лежащим — Энтому, чтоб подмочь! Либилитирновый… наш челаек… Из партии…
— Муржиской…
Нагнувшись кряхтя, подтаскивает за ляжку лежащую навзничь женщину, затягивает её на колени себе, звонко шлепает по крутому заду, приглашая:
— Присажийся…
— Нет. Пойду…
— Как знаишь.. А то оставайсь — канпания хорошая: водка ящщыками, ****ей — навалом… А? — Он кивает в сторону переплетенных копошащихся тел и, еще раз, словно ставя точку, звонко шлепает женщину…
…Я стою на низкой корме катера, облокотясь о липкие, воняющие поручни… Никуда я не пойду. Надо быть здесь, не отходить от них! В тишине, заглушаемой пеленой снега, тихо позванивая, шуршат призраки льдин, нагнетают тревогу: к утру шуга пойдет густо… Тогда даже пьяный в дымину ангарский речник не сунется на пятнадцатикилометровый простор реки… А это — единственная надежда двигаться… Нет, никуда нельзя уйти с катера! Упившаяся вахта в любую минуту сорвется…
…И опять — окно маминой палаты…
Густая злоба горячими волнами жжет сердце… Пищи для злобы — тоже навалом… Но нельзя кормить её… Её уморить, убить — злобу!
Захожу. Они молча одеваются. Когда последняя вылезает на темную палубу брезент отлетает и голова майора командует:
— А ну, ****и, — марш назад!
Но девушки уже сбегают по трапу на причал… Майор кидается за ними с охотничьей прытью, догоняет и хватает одну, но все враз поворачиваются… Захлебывающийся крик подонка булькает уже где–то внизу, из–под трапа…
Девицы убегают. Майор тонет.
По всем человеческим законам оставить бы его наедине с собой: некоторые, бывает, в короткий срок, отмеренный им судьбой, очищаются… Но в справедливый строй Высшего Правосудия часто врываются сильные рефлексы: зацепив пожарным багром за галифе, тяну майора из отрезвляющей ванны, помогаю перевалиться на трап, вталкиваю в теплый кубрик…
Обсохнув чуть, переодевшись в сухое рванье, майор, насупясь, сидит на протертой банке… Вахта, — трое средних лет босяков — покачиваясь, перебирая ногами, маячат перед ним.
— Вэ, плавсостав е…й! Этого чеаека чтоб дотянуть до Красноярскова… в полллом порядке… Падло… Этта либилитирнавый товарищ… И мэ все… мэ–э–э длжнэ-э… по–ма–га–ть!…В….а ма–ть–ть! …Падло…
Вахта, сделав церемонно и согласованно «ручкой», вильнулась однообразно, — будто репетировала:
— Точь–чь–но… Прал…но… Зделллно… Вааще…
— Ты не один? — Спрашивает майор, и, услышав, что — нет, не один, — добавляет, засыпая:
— И ссех…хто ссим… Бесплатн… Кромме што пложно… Падло..
* * *
…В мглистом мареве еще не наступившего утра мы отчаливаем на маленьком паузке, увозящем в Красноярск опытную партию руды на анализ и плавку. Нас не много: отпускник–офицер, танкист, с женой и тремя детьми — мальчиком лет семи и двойняшками–девочками чуть младше, гостившие у своих в Раздольном; шесть семей реабилитированных ссыльных — все с грудными детьми; две мотыгинские жительницы с больными мальчиками лет трех — четырех, добирающиеся до детской больницы в Красноярске; старик — золотишник, с направлением на операцию в крайцентр; Саша Мате, едущий на курсы киномеханников и я.
