Об исключительном значении для советского народа и его руководителей деятельности профессора Штерн рассказывал Петру Борисовичу Ганнушкину — дядьке Берты Соломоновны — сам Николай Александрович Семашко. Он познакомился с мамой на Второй балканской войне. Узнал ее. Сразу понял, с кем судьба свела его. И, став в 1918–м наркомом здравоохранения, ни на минуту не выпускал ее из виду. И если ничем помочь ей не мог при первом ее и отца аресте, то энергично помогал их освобождению при всех последующих акциях ЧК-ОГПУ. Не осведомленный о моей личной заинтересованности в информации о Лине Соломоновне, Николай Александрович и мне сообщил об особом интересе Михаила Ивановича Калинина к исследованиям Штерн. И о той деятельной опеке, которую тот с первых дней пребывания профессора Штерн на советской земле не устает «простирать» над ней. И сам он — Семашко — много участвовал в развитии контактов с медиками за рубежом, а с 1930–го по 1936–й состоял в президиуме ВЦИК и в Деткомиссии вместе с Линой Соломоновной… И в Деткомиссии! — подумал я. — Везде она… И тут вспомнил об интересных деталях этой истории, рассказанных мне Замятиным. Корпусной генерал–медик советского времени, Александр Иванович Замятин был «манчжурцем». Активным участником «Спасения», даже другом молодости Юрия Яановича Розенфельда, и потому знакомцем Бабушки. Не раз был вместе с мамой на Первой мировой и на Гражданской войнах. Инспектировал ее госпитали от Военно–санитарного управления, а позднее — от Совета врачебных коллегий. После войн часто бывал у нас. Трогательно ухаживал за начавшей терять зрение Екатериной Васильевной. И был одним из немногих посвященных в историю ее отношений с Карлом Густавом, которого знал с 1904 года. Жаль только, поговорить с ним один на один на штерновскую тему случилось мне слишком рано — почти сразу по вызволении из детдома. Тогда Александр Иванович имел все основания видеть во мне ребенка. И, соответственно, адаптировать смысл и детали своих воспоминаний. Конечно, Бабушке он рассказывал все. Потому восстанавливаю их в ее пересказах.
Александр Иванович говорил, что только что обосновавшейся в Москве Лине Соломоновне тотчас были представлены самим Семашко «закрепленные» за ней все трое Менжинских, чета Дзержинских — Софья Сигизмундовна (тоже «деятельница…») и Феликс Эдмундович, Клара Цеткин, Розалия Самойловна Залкинд (Самойлова—Землячка), Ян Фрицевич Фабрициус и Валериан Владимирович Куйбышев. Замятин полагал, что она уже тогда представляла, что от нее хотят. Но верил, что урок, преподанный медиками Женевы, пошел ей на пользу. Допуская, однако, что ей придется трудно. Иностранка — она не знакома с Некрасовым (в части «закон — мое желание, кулак — моя полиция») и с Гиляровским («тьма власти» вверху). И ей трудно будет разобраться в главном. Но товарищи по партии и здесь помогли. Все те же вездесущие Рейн и Черномордик с инспектором Замятинского ведомства — ГЛАВСАНУПРа Красной армии. Популярно, не церемонясь, но «по секрету», они посвятили Лину Соломоновну в присущую моменту «специфику санкций», исторически принятую и неукоснительно практикуемую в «товарищеском круге старых большевиков». Естественно, в тех редких случаях, когда отдельные коммунисты игнорируют священную обязанность прислушиваться к мнению своих руководителей… Ответственность, само собой, предполагает и оргвыводы… если ею манкируют… Ну, вы понимаете, Лина Соломоновна, — вкрадчиво втолковывал ей Соломон Исаевич Черномордик, — такие крайности редки, но… имеют место. Например… совсем недавно — с товарищем Котовским, с Фрунзе, тремя годами раньше — с товарищем Камо… Печально, конечно, но что поделаешь… Или, вот, совершенно уж недавно… тут совсем — 25 августа, уже за рубежами страны, в Америке, — с известным вам товарищем Хургиным, да, да! С ним. И не с ним одним: они вдвоем… с товарищем Склянским… Печально. Весьма…
Такой вот монолог молча, без вопросов к «докладчику», выслушала наша Лина Соломоновна. Не иначе, не хуже Черномордика осведомленная в подробностях о формах ответственности в «товарищеском круге» ее партии.
