— Мне неизвестно, — рассказывал Александр Иванович Замятин, — знала ли Лина Соломоновна своего словоохотливого гостя. Думаю, что тоже была наслышана про его интересную биографию. Тем более, биографию врача. И, более того, «профессионального революционера» с 1902 года. Поучившись на естественно–математическом в МГУ, он перевелся на медицинский факультет. Диплом врача получил в 1914–м. Пропал куда–то. В 1921–м вынырнул… заведующим курортным управлением Южного берега Крыма. Поднялся в директоры Музея революции (1922 – 1924). Для директора музея его роль в разъяснительной работе со Штерн знаменательна! Был слух, — и никто его пока не опроверг, — что к Маяковскому, поселившемуся 30 июля 1925 года у Хургина в Нью—Йорке, в доме № 3 по Пятой улице, наведались как–то друзья — Гриша Каннер с Соломоном Черномордиком. «Ну, конечно, тогда здание сгорело дотла», — сказал бы и тут Воланд. И был бы прав: после появления двух наших героев и одного поэта Склянский и Хургин «сгорели» в Лонг—Лейк тоже дотла. По сей день «ищут» их кости…
Самое бы время и место поверить в целомудрие Лины Соломоновны. И в злокозненность экс–директора музея Черномордика (Ларионова) с компанией, сходу — и насмерть — застращавших бедную девушку, обнажив перед ее невинностью страшный механизм, с помощью которого ее всенепременно изнасилуют. Напугали бабу мудями! — парировала уже в старости Екатерина Васильевна мое очередное сетование много пережившего человека на всю сложность ситуации, в которой когда–то оказалась Лина Соломоновна.
— Если хочешь знать, — заключила она наш разговор, — я эту суку наблюдала, как партерную блоху. И скажу тебе: ее способности действовать — что что — никогда не опережали умения соображать. Она наперед знала, куда попала в 1925 году. И зачем. И не понаслышке представляла нехитрую систему перегонки своих коллег с утилизацией их на гумус по твоему Самойловичу. Ты забыл, как она и тебя к тому готовила?!..
Подумать только, что лишь через десяток лет после смерти тетки я из первых рук узнал, что, не понаслышке, все это тоже знали все эти ролланы — фейхтвангеры — кюри — барбюсы — шоу — эренбурги и прочие. Все тридцатые годы они сытно отоваривались «парижским банкиром» Леонидом Александровичем Скоблинским, будущим моим… сослуживцем. Однажды, было это, верно, году в 1972–м, озлился он на меня за мою занудность. Видите ли, не понравилась ему моя попытка дифференциации упомянутых прогрессистов по прогрессивности прогресса… Скоблинский вскинулся по–стариковски:
— Хули мне их окрас, если я весь гадючник этот кулем скупал, как воблу! Все хороши: наезжали неназойливо и пользовались услугами твоей Штерн. Отлично представляя, откуда что берется у этой сволочи.
С 1921–го по 1930–й был Скоблинский начполитотдела Особой дивизии ВЧК–ОГПУ–НКВД. А с 1930–го по 1940–й — по самый час, когда танки Вермахта ворвались в Париж, — исполнял обязанности секретаря партбюро советского банка в столице Франции. «Светлая» память о нем по сейчас перманентными скандалами трясет Европу, нет–нет, да и поминающую своего щедрого оптового покупателя… Он–то все как есть знал…
Каждое новое сообщение в прессе о встречах мамы по окончании Русско–японской войны с родственниками её в Канзасе (США), тем более о контактах с Дуайтом Эйзенхауэром, провоцировал новые отряды пишущих на розыск всевозможных подробностей, — кто знает, быть может даже весьма пикантного свойства! Ведь все могло быть: молодые–красивые, ему — футболисту — шестнадцать, ей — героине войны — двадцать… Искали интересанты и в архивах начала века. И преуспели. Только к своему конфузу обнаружили не искомую клубничку, но о т к р о в е н и е, автором которого оказался епископ Василий Иванович Белавин, впоследствии… Патриарх Московский и всея Руси преподобный Тихон. Незадолго до окончания своей каденции на кафедре Богословия в Вашингтоне он узнал из местных газет о работе мамы в госпиталях Порт—Артура, Киото и Нагасаки. Познакомился с отзывами в прессе японских коллег. И встретился с нею, когда она с группой медиков ее госпиталя прибыла в Америку по дороге домой, в Петербург. Мама и организовавшая это кругосветное путешествие ее Бабушка пригласили Белавина в Канзас… Там он и познакомился с семьей Иды и Дейвида Эйзенхауэров. Провел с ними приятные дни. И по возращении в Россию написал и через год — в 1907 — опубликовал в американском издании свои воспоминания–откровения, в частности, связанные со знакомством с мамой и ее канзасцами. (W. Belawin. The Inside Story. New York. 1907/ Pp. 119 – 143).
