Пишущая публика на этом не остановилась и в новом хранилище Ленинской библиотеки на Левобережной обнаружила поэму моего покойного школьного учителя Александра Захаровича Кира. После гибели в войнах 1914–1942 гг. всех его детей — морских офицеров и дочери–хирурга, он возвратился в лоно Православной Церкви. В 1943 году он написал и незадолго до кончины издал стихотворный «Канон о Владыке». Две главы поэмы он посвятил маме и знакомству епископа Белавина с ее родичами в Америке. (Откровения. Зори. 1945).
Но тут, отреагировав на сцену в моем рассказе о хамстве в адрес матери, какой–то следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР разразился результатами собственного своего исторического разыскания по «делу», которое армия гебистских деятелей тщилась сшить на маршала Жукова в 1938–1958 годах. И привел в статье «прямые доказательства» и моего с мамой п р и в л е ч е н и я к нему в качестве… «активных соучастников» (!).
В 12–м номере (1990) Российского журнала «Родина» опубликован был мой рассказ «И тогда вмешался Жуков». На фоне предыдущих откровений в том же издании и в электронных СМИ он вполне мог остаться незамеченным хотя бы по его сугубо личностному содержанию. Появился он как будто вдогон моему радиовыступлению по поводу столетия Дуайта Эйзенхауэра с естественным опозданием на время подготовки его к изданию. Появлением его на страницах журнала редакция как бы брала на себя вину всех советских СМИ, «запамятовавших» эту дату. «Забывших» не столько сам факт рождения американского президента, сколько то немаловажное обстоятельство, что ведь и он — генерал Эйзенхауэр — спас и их всех от гитлеровской петли. Хотя, конечно, — по Шопенгауэру, — надеяться на порядочность публики этой значило оказывать ей слишком много чести.
Была и другая причина публикации — настоятельная просьба посла США в Москве Мэтлока: к столетию президента еще раз сделать достоянием молодого читателя — русского и не только его — эпизоды частной жизни американского президента, некогда мною подробно описанные в изданиях советских вооруженных сил.
Рассказ в «Родине» содержал очень кратенькое изложение ранее опубликованных материалов о роли этого неординарного человека в судьбе моей семьи. О его отношении к маме моей, с которой он познакомился мальчиком дома, в Канзасе, где она по дороге из Японии в Россию гостила у них и родичей Эйзенхауэров в маленьком городке Абилине. О Тимоти Соссене, брате отца, и его появлении в Москве. Наконец, о вмешательстве в «дела» моих родителей, брата и мои Георгия Константиновича Жукова по просьбе все того же генерала Эйзенхауэра в 1945 году. Кроме того, в рассказе я привел письмо Эйзенхауэра Жукову, которое маршал не получил и о котором никогда не узнал: оно было перехвачено и от адресата скрыто…
Повторяю: для публики ничего значимого, из ряда вон выходящего, в рассказе не было. Но возникшее «возбуждение» вокруг истории мамы и вызываемое одним только ее именем, подвигло наших московских газетчиков.
Важняк из Прокуратуры лукавил. Во–первых, «привлечь» нас не успели: мы пережили Сталина. Кроме того, «квалифицировали» ее и меня не как соучастников и пособников «преступлений» Георгия Константиновича, а круче: решили воспользоваться нами «в соответствии с положением ст. 17 УК Российской Федерации как субъектами д о к а з а н н о й и осужденной судом (?!!) преступной деятельности, у с у г у б л я ю щ е й з л о д е я н и я главного обвиняемого и раскрывающей окончательно его покушение на измену родине…» (разрядка моя. — В. Д.). Именно доказанной! Ибо по советским представлениям и «праву» сам факт «административного ареста» моих родителей продолжительностью в 24 года(!) и являлся железным «доказательством» совершения ими контрреволюционных преступлений! Ну, а мои четыре судимости, известные властям ко времени подписания Меморандума, — они вовсе ни в каких доказательствах не нуждались.
Бред этот измышлен был самим Начальником ГУКР «СМЕРШ» генерал–полковником Виктором Семеновичем Абакумовым 2 декабря 1945 года ко дню рождения Жукова. Он торопился. Потому «не дождался» того самого — из Абилина — письма Эйзенхауэра, расстрелянный задолго до моей публикации.
А события, мельком упомянутые в «Родине», развивались так.
11 августа 1945 года Дуайт Эйзенхауэр вылетел из Франкфурта–на Майне в Москву. По пути, в Берлине, к нему присоединился Георгий Константинович. «После того, как самолет поднялся, — рассказывал сын генерала, — отец и Жуков уединились. И всю дорогу через переводчика проболтали…»
Вот там, над облаками, Эйзенхауэр и попросил маршала с р о ч н о вмешаться в судьбу нашей семьи. И передал ему ту карточку с нашими реквизитами, о которой я тоже рассказал в «Родине», с адресом прабабушки на Разгуляе в Москве. Удивительным в этой истории было одно: откуда Тимоти Соссену, карточку эту составившему и снабдившему ею Эйзенхауэра, был известен адрес, которого в сущности не было вовсе: наша с прабабушкою комнатушка в коммуналке числилась за управдомом!…
