Между прочим, тот же недоуменный вопрос возник у меня осенью 1954 года по возвращении домой после 14–и лет в нетях. Встретившие меня у порога моей разгуляевской «квартиры» старухи–соседки сообщили, плача: в мае 1944–го по вас с прабабкою твоей американский генерал с нашими пожаловал — сказался отца твоего брательником. Расспрашивал про вас. А мы, старые, возьми и скажи ему, что все вы убитые…
Так, не так, — но откуда узнал он наш адрес? Ведь не забрал его Соссен: листок, на котором я ему адрес написал, он, растерявшийся от вида штабелей трупов у зон, оставил на столике вахты, расставшись со мною по окончании сорванной встречи на Безымянке в декабре 1942 года.
Главное: адреса–то фактически не было. Но Бог с ним, с адресом.
История с карточкой, сама просьба Эйзенхауэра разрешить нашу судьбу, чуть было не сыграли с Жуковым самую, пожалуй, зловещую «шутку» из тех, что выпали на его долю. И трагедией его не стала случайно — армия вмешалась, еще совсем недавно злорадствующая его послеберлинским падениям. Трагедии не случилось еще и потому, возможно, что жизнь–то Георгия Константиновича — сама что ни на есть трагедия. Подумать только: пережить катастрофу «22 июня 1941» — крах 20–летних неимоверных усилий по организации «освободительного похода» в Европу. Потеряв в одночасье все, для того «нажитое», уходить от немца к Москве, Волге, Кавказу. А потом три бесконечных года кидать миллионы российских солдат в огненную прорву, чтобы реками крови их смыть, горами их тел столкнуть врага с земли хоть бы той же многострадальной Украины. И в разгар освободительных боев с о з н а т ь с я в собственном приказе: «Украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и с т р е м и т с я к в о з в р а т у н е м е ц к и х о к к у п а н т о в»…
Так надо ли было воевать с немцем? Надо ли было огород «великой отечественной» войны городить, заливать кровью и телами миллионов русских солдат заваливать ту же отторгающую их Украину, чтобы в том самом приказе № 0078/42 от 22 июня 1944 года распорядиться: «Выслать в отдаленные края СССР в с е х у к р а и ц е в, проживавших под властью немецких оккупантов (…) и всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации»? (Разрядка моя. — В. Д.) И «шуточки» дождаться в свой ветеранский адрес: «С-суки позорныя! Амбразуры жопой затыкать не надо было! На танки ихние не надо было кидаться! Глядишь, который бы год жили по–людски. Пивко бы гамбургское потягивали. В очередях морду друг дружке не били бы из–за гуманитарки немецкой…»
40 миллионов русских солдат до позора милостыни германской не дожили — Жуков поспособствовал, болтали, чтобы и Украину освободить, что от освободителей десятилетие освобождалась «бандерами» аж до 1952 года!
Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирая в штатской
белой кровати… Полный провал…
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? «Я воевал!»
Иосиф Бродский. На смерть Жукова.
Да, воевал! И этим все вроде бы сказано. Воевал и победил! Но цена победы оказалась непомерной. Потому Жукову предстояло тогда пережить еще и Голгофу «Победного» парада.
Намертво повязанный со Сталиным военными перипетиями, он отлично знал причину тихого — страшного потому — предпарадного беснования Верховного — краха неимоверно тяжелых усилий подготовки «освобождения» Европы. Сам Сталин не смог бы вынести «торжествующей ухмылки» «союзников» и «побежденных», вероломно спасенных от «освободителя» ошеломительным упреждающим ударом Гитлера в июне 1941 года.
И жуковский белый жеребец продемонстрировал спасенному миру, все еще не отошедшему от кошмара войны, самой разорительной в истории, в океане собственной крови захлебнувшейся, Великой «Победы».
А Сталин? Сталин тотчас вызывает Абакумова и приказывает н е з а м е д л и т е л ь н о кончать «с затянувшимся делом Жукова!»…
Мне лет через двадцать Александр Евгеньевич Голованов разъяснял популярно:
— Не просто, ох, не просто было кончать со все еще «маршалом победы»! Унизить его хозяин мог. Но «кончить» просто так — нет. Жуков — он не один в поле. За ним могущественный клан высших военачальников, командовавших не начавшей демобилизовываться и не остывшей еще от четырехлетних боев сильнейшей армией мира. Да, Жукова ненавидят. И не одни менее удачливые коллеги. Ненавидят все, с кем сводила его судьба. Он не считался с ними, переступая или топча их достоинство. Ставил к стенке каждого, вставшего на его пути к цели. На то он и был Жуковым. Сталин мог снять его или перегнать в Кушку, в Одессу, на Урал. Они слова бы не сказали. Но — Жуков в пытошной?! Это слишком. Тогда каждый из них — в расстрельной!…
Примерно тогда же Кирилл Мерецков говорил, что впервые понял все это хозяин после Курска в 1943–м. Но в полной мере осознал в июне 1946 на Главном Военном совете, когда на него рявкнул Рыбалко. Больше противостоять нам он не мог. И понимая, что в один прекрасный день Жуков может его достать, гнал Абакумова на поиск н а с т о я щ ей вины, заявив нам:
