Приехали на кладбище и пошли к прапорщику, заведовавшему приемом тел. Оказалось, что этот прапорщик участвовал в походе на Пруссию под командованием моего генерала. Он хорошо его знал и опознал тело.
Огромная братская могила представляла собой большой четырехугольник, по краям которого был вырыт трехаршинный ров. На дне его в ряд стояла масса гробов с номерами на крышках. Тихо, как бы боясь нарушить покой смерти, мы спустились вниз по земляным ступенькам. Прапорщик нашел по списку опознанных фамилию своего бывшего начальника – генерала от кавалерии Павла Карловича Ренненкампфа, гроб № 14. С трепетом подошла я к нему. Люди подняли крышку, и гроб остался открытым… Тягостное, незабываемое мгновение – ясно вижу тело дорогого генерала… Туман в глазах, все поплыло.
Что это – дурно мне? Нет! Надо силой воли побороть <слабость>, хочу быть храброй и походить на своего усопшего героя. Собрались бабы, какие-то темные личности, все глаза устремлены на меня! Еще бы – даровое зрелище! Может быть, с такой же звериной жадностью эти люди смотрели на расстрел моего дорогого. Нет, не дам я им зрелища. Далеко спрячу свое горе от любопытства толпы, от ее шепота: «Смотри, смотри, это – вдова, посмотрим, как убиваться станет». Моментально овладела собой и скрыла горе в своем сердце. Ничего не увидели эти звероподобные люди… Не получив ожидаемого зрелища, толпа потихоньку разошлась.
Подойдя ближе <к гробу>, я увидела бездыханное тело, полуистлевшую чесучовую рубаху мужа и… на груди три отверстия от пуль.[310] Глаза были выколоты, в области легких – масса кинжальных порезов, поврежден палец на руке. Тело не разложилось, и это меня весьма удивило. Присутствовавший же на раскопках доктор не считал это удивительным. По его словам, генерал был обескровлен при жизни, поэтому его тело не разложилось, хотя было закопано неглубоко. Причиной смерти стала одна из трех пуль, попавшая в область сердца. Палец же повредили при откапывании тела – труп неосторожно задели лопатой.
Помолясь Богу, я положила на грудь мужа его иконку и Георгиевскую ленту. Вот и все почести, которые получил от меня мой дорогой генерал. Крышку гроба закрыли, и мы больше никогда не увидим мужа. Мир праху твоему, дорогой муж, честный генерал, истинный патриот и сын своей Родины. Чудный муж, прекрасный отец и семьянин. Да будет тебе земля пухом, и да простит тебе Господь невольные согрешения твои, ибо говорит Евангелие, а значит, Христос – нет человека, который бы не согрешил.[311]
Прапорщик рассказал по дороге к воротам кладбища, что сразу опознал генерала и заявил об этом комиссии. Узнал он его по необыкновенно высокой и выпуклой грудной клетке. Такой богатырской груди, по словам прапорщика, он ни у кого другого не видел. На мой вопрос, не слышал ли он, как и где нашли тело генерала, прапорщик охотно рассказал, что знал. Потом я проверила его рассказ у следователя, и все подтвердилось.
Оказалось, что следователь получил анонимное письмо с указаниями, где искать тело генерала (открыто сообщить об этом, очевидно, боялись). По этим указаниям его легко и быстро нашли. В письме сообщалось, что могила генерала находится в сторону еврейского кладбища, в трехстах шагах от городского колодца.[312] На этом месте будет воткнута палка, там и следовало копать. Все оказалось верным, и тело нашли в указанном месте. Закопано оно было неглубоко – не более как на пол-аршина. Генерал сам рыл себе могилу по приказанию большевиков. Он был болен, слаб и не мог много рыть. Открытку-анонимку получили как раз после моего визита к следователю,[313] когда я просила его взять меня на раскопки.
Мало-помалу я узнавала новые подробности смерти страдальца-мужа и ее причины. По приезде в Таганрог комиссара Каца-Антонова[314] события ускорились. Узнав от больш[евистских] властей о состоянии дела генерала Ренненкампфа, Кац остался недоволен его медленным производством. А когда ему доложили, что генерал трижды отказался от командования большевистскими] войсками, Кац велел его немедленно расстрелять. Немцы быстро приближались к городу, и большевики собирались бежать из Таганрога, спасая свои жизни. Кац хорошо знал, что всюду, куда бы ни приходили германцы, они безжалостно расстреливали большевиков целыми толпами.
В Анюте – прислуге Крассана (не знаю ее фамилии) я сразу заметила какую-то перемену, запуганность и нервозность. Все это я приписала ее страху перед приходом немцев, которых боялась чернь. Неожиданно эта Анюта заявила мне в вежливой форме, что больше не может у нас служить. Я ответила, что мы поищем другую, а она – свободна. Не стала расспрашивать о причине ее ухода, т. к. Анюта мне не особенно нравилась.
