В парк к морю, в Екатериненталь, так он назывался, ходили с Эмилией или с кем-нибудь из взрослых. Вода в море мелкая: идешь, идешь, и все тебе по пояс. Купальни стояли далеко в море, примерно целый километр надо было пройти по деревянным мосткам с перилами, пока доберешься. А когда придешь, особенно волнует запах моря, чистый такой, входишь в купальню, а оттуда ступеньки в воду и сразу тебе по горло. В детской купальне по грудь. Тут и пробковый пояс, шары всякие, пузыри для желающих учиться плавать. Протянутая веревка — знак, что дальше плыть не разрешается.
Обратно, с ощущением особой свежести, шли че-рез Екатериненталь, заходили иногда в домик Петра I, видели кухню, где дым из печки поднимался в отверстие прямо к небу, видели сапоги, шляпу, модель бота, который он сам делал. В Ревеле Петра очень чтили и сейчас чтят.
Парк этот был разбит по его распоряжению для Екатерины, поэтому и носит ее имя. До сих пор он радует своей планировкой, разнообразием растительного мира, необычайной яркостью и свежестью — зелень тут всегда как ранняя, так сочны и молоды ее краски; очевидно, близость моря, влажность делает ее такой. На берегу моря, у входа перед главной аллеей, поставлен был памятник Русалке, в память судна, погибшего во время шторма. В конце парка небольшой пруд с лебедями и островком посередине. Лодки иногда плавают там. Гуляющие кормят изящных лебедей.
Телеграмма! Правда, мы ее ждали, но она все-таки приходит всегда неожиданно, чтобы мы были готовы, и дядя Павлуша, третий папин брат, тут как тут. Едем дальше, в Гельсингфорс. От Ревеля он в пяти часах езды. Часа в четыре садились и к вечеру уже подплывали к освещенному и нарядному городу — к столице Финляндии. Скверы благоухали.
Поехали ночевать к самому старшему папиному брату Джону. Мы его почти не знали, он был очень занятой, очень богатый, и кроме дома или квартиры, точно не знаю, у него была мыза, куда семья уезжала на все лето, а квартира стояла пустая. Ее никто не охранял, в Финляндии воровства не бывает. На балконе на ночь можно оставить велосипед.
Вошли. Запах нежилого помещения, на вещах тончайший слой пыли и мертвая тишина. Не забыть замечательных игрушек, особенно трехэтажного кукольного дома в разрезе, где было все, о чем можно только мечтать. Три квартиры, в каждом этаже по одной: из четырех комнат с маленькой кухонькой, а в ней кафельный пол, на полочках всякая кухонная посуда. Вышина дома была немного ниже платяного шкафа. Окошки с занавесками и лампа висячая над столом в столовой, все как по-настоящему.
Я была ошеломлена и заворожена. Было совершенно невероятно, чтобы у одной семьи было столько вещей, и таких замечательных: тут был и велосипед, и огромный мяч, и обруч со звонком. Значит, там, где они сейчас, тоже все есть. Ведь это летние игрушки, они нужны им!
Утром ходили с дядей Павлушей по городу: красивые дома, большие магазины. Были и на рынке, и я в первый раз увидела крытый рынок. Если дождь, ни на кого не льет. Продавщицы в белых фартуках с нарукавниками.
Много рыбы свежей, молочных продуктов, овощей. Все красиво разложено и продается очень аппетитно.
Ходили в зверинец. Смотрели на томительно и нервно ходящих хищников. Мне там не нравилось: удушливый запах животных, тяжелое и тоскливое рычание бедных пленников и, потом, как-то страшно и ненадежно. Думалось: сломает хищник клетку и наделает бед!
На следующий день мы уезжали пароходом. Гельсингфорс поражал необычайной чистотой и нарядностью улиц, их убранством; ни одной папиросы, ни одной спички — чисто! Солоноватый горький запах моря и какой-то особенно легкий воздух, когда приближаешься к гавани, но тут примешивается запах смолы, и от промасленного шпагата шли неприятные струи.
Пароход сиял чистотою, все блестело на нем. Мы поднялись по трапу на палубу, темно-желтый дощатый пол, точно лаком покрытый, с каким-то рисунком по краям, казался очень нарядным. Загудела труба, пароход отчалил, мы двинулись навстречу безбрежному морю, чайки летали, кричали совсем не страшно, а как-то особенно приятно, и оставленный город уходит, уходит и, наконец, совсем исчезает. Мы стояли на палубе и смотрели на темную бездну воды, и ни минуты не думалось, что можно утонуть.
В каюту идти совсем не хотелось. Поесть спустились в столовую: круглые окна, расположенные высоко, с толстым стеклом, были открыты.
Мебель накрепко привинчена на случай качки. Столы покрыты белой скатертью и в маленьких загородочках, металлических и деревянных, графины и стаканы. Мы сели за стол, нам подали яичницу и кнекебре. Кнекебре — это хрустящие, из серой муки с тмином, большие лепешки, размером больше столовой тарелки, их очень вкусно есть со сливочным маслом.
