В столовой было тихо, люди говорили между собой вполголоса. Нарядная молоденькая девушка в белом передничке подавала закуски. Мы хрустели кнекербрешем и наблюдали за публикой, ехать нам было недолго, часа четыре, может, пять, не больше. Когда показался берег, мы поднялись на палубу, и по мере приближения к гавани все высыпали, и каждый искал глазами своих близких. Гангё — курортный город, и много домов в нем построены дядей Павлушей. Очень медленно пришвартовывался пароход. Хотелось его подогнать: скорей, скорей!
Вот бабушка, ее всегда везде найдешь: она высокая, большая, полная, похожа на Екатерину II. Бабушку любили все, несмотря на то что она была очень строга и требовательна и совершенно не выносила бездельников.
Сели в четырехместный экипаж. Улицы с одной стороны шли мимо леса и скал, только на главной улице по обе стороны были дома. Улица, на которой возвышалась наша вилла, была застроена в основном с одной стороны, через улицу — сосновый лес с черникой и брусникой.
Лошади остановились около гранитной лестницы, высеченной в cкале, верхние ступеньки были мраморные, и по обеим сторонам стояли садовые вазы с геранью, по хрустящему гравию подошли к дому. Вилла была высоко над берегом моря, кругом сады, везде цветы, по узкой тропинке можно было прямо спуститься к морю. А какие камушки! Розовые, белые, гладкие — взять бы их все и увезти.
На берегу небольшие лавы, на них домишко лоцмана, по обе стороны привязаны лодки, лениво качают-ся на волнах. Немного вправо — купальня, была ли она наша, или еще чья, не знаю, но мы ходили туда купаться, спускаясь в воду по ступенькам, и сразу тебе по горло, это, видно, делалось ввиду прохладной воды и мелкого берега, потому что, начав купаться, ходили каждый день, а если было холодно, бабушка ходила вместе с нами, заставляя непременно окунуться. Помню, было 7 градусов, а бабушка говорит: «Окунись, окунись сейчас же, потом побежишь, и целый день тебе будет жарко». Нырнешь, зубы стучат, руки дрожат, бабушка помогает одеваться, и бежишь свежая и сильная. Это она закаляла нас и научила преодолевать трудности.
У бабушки дома было так уютно, хорошо! Первая комната, рядом с передней, была бабушкина, я спала с нею. Комната большая: у окна стоял рабочий рукодельный столик с мягким сатиновым зеленым мешком под крышкой посередине, там всегда лежала какая-нибудь неоконченная работа. Мягкий диван, глубокое кресло, письменный столик, ширмы закрывали кровать.
Кабинет дяди Павлуши совсем другой, он весь был установлен моделями пароходов, судов, катеров. Они стояли под стеклянными овальными колпаками и были так хороши, что нельзя оторвать глаз. Одна модель лучше другой: все мельчайшие подробности, все необходимые части, все было сделано так замечательно красиво, что мы, бывало, просто часами стояли и любовались этими произведениями искусства. Дядя Павлуша не разрешал входить без него в кабинет, мы честно выполняли это требование.
Дверь из кабинета в столовую, по стенам столовой висели марины. Впоследствии я узнала, что они вышиты бабушкой, она вышивала как график, работы ее бывали на выставках. Большой длинный дубовый стол всегда покрыт зеленой скатертью, и только во время еды — белой. Над столом висела большая керосиновая лампа с белым фарфоровым абажуром, от лампы спускалась на ниточке груша, если ее надавить, раздавался звонок на кухне.
За едой мы, дети, должны были всегда сидеть молча, и только если взрослые к нам обращались, тогда отвечали. Мне больше всего в столовой нравился нож, которым резали хлеб тонкими ровными ломтиками, он был прикреплен к доске. Как-то сели мы обедать, время было часов пять, зажгли лампу, и в одно мгновение поднялся страшный ветер. Стало совсем темно, в незакрытые окна ворвался ветер, лампа закачалась, бабушка сейчас же погасила ее; блеснула молния, ветер рвал, гнул деревья, сосны, срывал железо с крыш. И вдруг все качнулось: и стол, и стулья, и буфет, и сам дом.
Было очень страшно, пошел дождь, косой и сильный. Море кипело, черные огромные волны прибивались белой кипящей пеной.
Дядя Павлуша все смотрел в бинокль, потом вдруг схватил плащ и побежал к морю. Мы видели, как он о чем-то долго говорил с лоцманом, потом на лодке поплыл, пересекая волны, взгромождаясь на верхушки и снова падая. Бабушка стояла на террасе бледная, вглядываясь в темнеющую даль моря, лодки не было видно.
Не знаю, сколько прошло времени, мне оно показалось вечностью, вдруг что-то мелькнуло, и, борясь с волнами, показалась лодка и снова исчезла, и так несколько раз. Дядя Павлуша вернулся весь мокрый, очень расстроенный, что он поплыл спасать, и был уже у цели, как вдруг волна захлестнула и накрыла людей. Наутро обнаружили четырех студентов, придавленных лодкой, буря застала их далеко от берега. На следующий день весь народ переживал этот трагический случай.
