Так вот, начало Великого поста отмечали грибным рынком. Он тянулся от Москворецкого моста до Каменного. Набережной, такой как сейчас, не было.
Были вбиты колышки-бревна вдоль берега реки, расстояние между ними было метр-два, к ним прикреплялись поперечные бревна. Вот такая изгородь отделяла берег реки от движения людей.
На грибной рынок съезжались все окрестные крестьяне, может, и какие дальние. Они привозили сюда дары природы и своего труда. На санях стояли огромные кадки с квашеной капустой, огурцами, грибами, клюквой, мочеными яблоками; розвальни, полные мелкой рыбкой, морожеными снетками; была и живая рыба.
Грибной рынок был, главным образом, съедобным, хотя игрушки тоже продавались, только кустарные, своей работы, ярко окрашенные. Продавалась кукольная посуда с самоварчиком, ложки, половники, кадки и сундуки для приданого, даже мебель, зеркала с волнистой поверхностью, не рассчитанные на точное изображение.
Огромная баранка, вывешенная на палатке, заманчиво звала покупателя. В бочках у крестьян можно было достать мед — и в сотах, и жидкий, и засахаренный. Балагуры, гадалки, цыгане были обязательными колоритными фигурами рынка, все они рассчитывали на легкий заработок. Дубленые тулупы: белые, желтые, красные, черные, пестрели шали, полушалки, сверкали на солнце и радовали глаз своей нарядностью. Обувь была валяная, светлая, зеленая и других цветов. Сани — расписные, с узорами разными. Молочные товары тоже продавались в изобилии. Не было мяса. Есть мясо постом — грех. Великопостная и чревоугодная Москва питалась молочной, рыбной и растительной пищей. Лотошники продавали клюквенный квас, грушевый и воблу, горячие блины с сахаром.
Нам, детям, всегда хотелось побывать на грибном рынке, мы всегда думали, что там что-нибудь особенно интересное. Привлекали попугай с сюрпризом, какая-нибудь замысловатая игрушка, микроскопические бирюльки, ложка с рыбьим хвостом из Архангельской губернии. И мы, полные новых впечатлений, веселые, возвращались домой.
С постом снег на улицах становился очень грязным, смешанный с песком, навозом, и его было очень-очень много. Он накапливался и не убирался. Лошади с большим трудом могли стащить сани с места. Он уже не скрипел под полозьями, как в мороз, а издавал какой-то глухой, шуршащий, неприятный шум. Это было время, когда неизвестно на чем ехать — ни на санях, ни на колесах: и то, и другое было неудобно. Тогда дворники начинали помогать весне — с улиц затвердевший тающий снег убирали и оттаивали на кострах.
Москва готовилась принять извозчиков в пролетках. От колес разносился сильный грохот. После низких саней пролетка казалась такой высокой.
Открывается первая рама, и в комнату врывался шум! На улице весной и летом было очень шумно — грохот колес без шин, единственный транспорт в те времена. Так быстро, как теперь убирается снег машинами и тут же растапливается, — всего этого не было. Дворники ломом разрыхляли промерзший снег со льдом и грязью, складывали в кучи, подъезжал ломовик, и кучи постепенно убирались.
Но небо становилось синей, снимались варежки, башлыки, платки, все эти спутники мороза убирались понемногу.
На рынках появлялись пучки пушистой вербы, а с ними подходило время к самому веселому базару — вербному.
«Верба хлест, бей до слез!», «Верба бела, бей за дело!» — так пугали детей. В некоторых семьях верба висела под лампой и напоминала ребятам, что она «хлест». Так вот, вербный базар устраивался в конце Великого поста, ближе к весне, когда верба собиралась распуститься или распустилась уже. Вербный базар устраивался на Красной площади — вдоль всей Кремлевской стены от Спасских ворот до Исторического музея.
Базар длился три дня: пятница, суббота и воскресенье. В понедельник уже и помину не было — все было убрано.
И как мы, дети, ждали эту вербу! Мы копили деньги и мечтали самостоятельно что-нибудь замечательное купить на вербном базаре.
— Идешь на вербу?
— Когда?
— И сегодня, и завтра.
И чего там на этой вербе не было! Папа всегда говорил: «Весь хлам сбывают на этом базаре». Мы же думали, что папа ничего не знает, да ему просто и не интересен базар.
«Тридцать три года картошку копал, на тридцать четвертый к нам в банку попал». Морские жители кружились, вертелись в банке, и были они маленькие, стеклянные, разноцветные, в длинной стеклянной трубочке. Были они и большие, и маленькие. Маленькие дешевле, конечно, стоили, с резиновым верхом. Вот любитель бережно уносит домой в баночке выбранную им рыбку. Идет — и вдруг на него стрельнет неожиданно «тещин язык», запищит, завизжит и снова свернется, чтобы ошеломить следующей неожиданностью.
А сколько птиц! Около птичьих палаток стоял несмолкаемый гомон. В маленьких и больших клетках маленькие попугайчики, большие попугаи, синицы, снегири и канарейки. Все чирикало, все радовалось идущей весне.
Выбирай любую, на какую хватит денег! И кто из нас не мечтал о птичке! С какой любовью несли ребятишки приобретенную на базаре птичку в маленькой, крохотной клетке, любовно поглядывая на свою покупку. 25 числа на Благовещенье их выпускали.
