Ближайшими нашими соседями были Ивановы. Квартиры упирались одна левой, другая правой стороной в одну стену. Через улицу в розовом двухэтажном доме жили Чупруновы — папин сослуживец, жена его, бывшая классная дама — педантичная, скучная и пренеприятная особа. Обычно елку они устраивали 6 января. Елки в это время были очень дешевы, так как никому не были нужны, и как раз в это время Надежда Александровна Чупрунова праздновала «Рождественский вечер», покупалась разноцветная папиросная бумага, и все трое детей: Нина и Саша — ее племянники, потерявшие родителей, и Верочка — ее родная дочь, мяли папиросную бумагу и затем оборачивали ею кулечки, в которые клались сладости, купленные на маленькой фабрике Леонова, — брак: несколько постаревшая сухая пастила и такой же мармелад, потерявший влагу. А орехи! Где она ухитрялась покупать такие, никому не известно — половина из них выпускала дым и зеленую муку. Кулечки раздавались приглашенным детям, и все дети одинаково не любили к ним ходить, но отбывали повинность, так как хорошо относились к ее воспитанникам, которых она держала в черном теле, чтобы они не зазнались.
У детей была француженка, она у них жила, и все они дружили между собой и к Надежде Александровне относились юмористически и если не враждебно, то, во всяком случае, близко к этому.
Положим, елка назначена на 8 часов. А их окна выходили на улицу, и мы по свету узнавали, пришел кто-нибудь или еще никого нет. Если кто-нибудь приходил, в гостиной зажигали лампу и уже не тушили, в передней света никогда не было, брали лампу из уборной и вешали на стену, пока гости раздеваются. Если же в это время раздавался звонок, то кухарка выскакивала из кухни, снимала лампу и с ней спускалась на лестницу, чтобы открыть парадную дверь, а в передней в это время зажигали свечку. Такая операция производилась несколько раз. Дети унаследовали от своих родителей по три тысячи каждый. Надежда Александровна положила эти деньги в банк, а на проценты ухитрялась их кормить. Нина и Саша, да и Верочка, когда получали от бабушки или от кого-нибудь из родных в подарок деньги, тратили их на еду, покупали бочонок селедки и дополняли ею свои рационы.
Больше одной котлеты не полагалось — и все тут.
Увидав спокойное желтое окно, мы одевались и шли на елку. Родителей из экономии приглашали вместе с детьми. Взрослые уходили в гостиную, а мы собирались в столовой и детской. Потом, когда все были в сборе, раздавались звуки рояля. Николай Иванович, скользя в ночных туфлях, зажигал свечи, а мы, только что оторванные от каких-то своих затей, стояли вдоль стены и двери. Начинались танцы. Из гостиной две высокие фигуры преподавательниц французского языка из нашего института — сестры Дюфор — высокие, плоскогрудые, прямые как доски, критически смотрели, как мы кружимся. Это обстоятельство присутствия людей, не принимавших настоящего участия в нашей игре, жизни, сковывало наши движения. Они, как надзиратели, ощупывали нас. Вот, например, у Перекрестовых как было легко и весело! Тут и бабушка, и родители, до чего же легко!
Потом нас, детей, звали к столу, и там был ужин: бутербродики и по котлете, а затем — традиционный рождественский поднос. Он подавался во всех семьях. В центре — обычная длинная узкая овальная коробочка с веткой фиников, кругом — все сорта орехов, а между ними — кучками разные конфеты. Мы с француженкой сидели одни, щелкали дымящимися орехами, удивляясь огромному количеству брака. Дым с зеленым пеплом вызывал искренний — до слез — смех.
Дома я всегда в лицах изображала приход гостей в квартиру Чупруновых: спешное захождение в уборную за лампой, спуск по лестнице и снова подъем наверх. Дети боялись и не любили свою тетку.
В этом же переулке, куда выходила квартира Чупруновых, жили Перекрестовы. Это была легкая семья, влюбленная в свою дочь и детей и в молодежь, которую они у себя принимали. Там было все, чтобы дети себя чувствовали уютно, весело, чтобы им всегда хотелось задержаться. И родители принимали участие в выдумках, фокусах, или вдруг они неожиданно всех переодевали, и мы должны были угадать, где и кто в чем, а позднее, когда Перекрестов стал командиром полка и казенная квартира у них была большая, на Новый год затевался костюмированный бал. Тетя Лиза прислала мне из Петербурга в подарок свой белый атласный костюм «Дианы», который получил первый приз. Дядя Коля нарисовал на юбке головы диких зверей, по низу юбки был вышит золотой тесьмой греческий орнамент. Сверх облегающего лифа — шифоновая туника, обшитая золотой тесемкой, шея открыта, колчан и стрелы висели сбоку, на голове — золотой полумесяц, волосы распущены, и в них кое-где — золотой дождь. Ноги — в белых туфлях, с переплетенными до колен крест-накрест золотыми тесемками. Костюм был так великолепен, что Чупруновы пришли на меня смотреть, и до сих пор неприятное чувство возникает во мне, когда я вспоминаю эти минуты.
