Представления и зрелища казались нам, детям, грандиозными и имели большой успех. Во-первых, целый ряд каруселей, из которых одна выделялась своей механизацией. Она крутилась от паровой машины, а все остальные вертелись с помощью рук и мускульной силы. У этой карусели кружились не кони с экипажами, а парусные лодки с развевающимися парусами. Лодки качались, как на волнах. Это было необычайно! Коле разрешалось на ней покататься только после восьми лет. Он ужасно переживал.
Около обыкновенных каруселей стоял стол с высоко подвешенной на высоте трех метров гирей. Кому во время кружения удается захватить ее, тот получал возможность покататься еще раз бесплатно.
Были американские горы, по которым съезжали вагонетки и, имея разгон, преодолевали ряд небольших хребтов, вкатывались на другую гору.
Публика, состоящая в основном из молодежи — фабричных парней, солдат, гимназистов, работниц, визжала от страха и удовольствия. Меня почему-то эти горы в восторг не приводили, а у гимназистов они пользовались огромным успехом.
«Петрушка». Под аккомпанемент шарманки разыгрывались всяческие комические сцены. Петрушка — этот ученый дурак — колотил дубинкой барина, и городового, и солдата, пришедшего, чтобы взять его в рекруты, но погибал от Барбоски, черного лохматого пса, — впрочем, иногда пса заменял черт, который уносил бедного Петрушку за ширмы. Это замечательное представление смотрели по несколько раз.
Под шарманку на пыльном коврике кувыркались акробаты, подвязались и силачи, и глотатели огня.
Балаганов было несколько, и они все были похожи один на другой. Все деревянные, перед входом на помост, где работали зазывалы (те же актеры).
Один из балаганов был типа цирка с ареной и атрибутами. В нем ездили на конях индейцы, лица их были раскрашены красновато-коричневой краской.
У них были и лук, и стрелы, а на головах — перья, и они кричали на непонятном языке. Клячи, на которых они гарцевали, производили на ребят впечатление мустангов.
Другого типа были балаганы, где разыгрывались патриотические пьесы. Там шла Бурская война и возбуждалась лютая ненависть к англичанам. Буры отличались от англичан широкополыми шляпами, а колонизаторы носили шляпы «здравствуй-прощай». Среди воинов буров непременно присутствовали и женщины и дети — это особенно действовало на зрителей. «Купите, тятя, пушку, барабан, я поеду в горы бить англичан», — пели мальчишки.
Другая пьеса была о войне с китайцами, которые изображались с тонкими косами, кривыми саблями, с длинными опущенными книзу усами, крайне свирепого вида. Тут симпатии были на стороне русских. Если по ходу действия с тыла нападал враг и русский солдат его не видел, то публика криками обращала на это внимание: «Эй, солдат, гляди назад!» — или что-нибудь подобное, публика принимала самое живое участие в представлениях и часто переговаривалась с актерами.
Потом все эти пьесы разыгрывались Жоржиком и его товарищем Вадиком. Сцена — детская, зрительный зал — коридор, занавес — дверь.
Сколько шума, криков «Ура!» и грома пушек сопровождали эти спектакли!
С мая начинались концерты на бульварах. У нас на Пречистенском бульваре у Антипьевского переулка была круглая открытая эстрада, где мальчишки любили бегать, прятаться под скамейки, куда взрослые хоронились от дождя.
Лучшим оркестром считался оркестр Александровского военного училища, оно и помещалось рядом. Там почти все музыканты были консерваторцы. Народу всегда тьма, и скамейки с обоих концов бульвара подвигались ближе к эстраде. Какое-то благотворительное общество снабжало слушателей раскладными стульями, и за сидячее место брали три копейки. Мальчики с кружками рьяно следили, чтобы бесплатных слушателей не было. Скамейки для всех, с них ничего не взималось.
Один из самых любимых нами оркестров был Сумский: трубы серебряные (награда за турецкую кампанию), тембр такой мягкий! Как-то во время представления в Большом театре «Жизни за царя» (теперь «Иван Сусанин») в последнем действии они дополняли оркестр Большого театра.
На Тверском бульваре гуляния всегда были грандиозные. Когда играл оркестр, в открытых кафе и на столиках кругом можно было получить мороженое, воды и кофе — все было в ходу. На других бульварах этого не имелось, только на Тверском. Дети туда особенно стремились в надежде на мороженое!
Самое замечательное в московской весне — Егорьев день. Часов в пять утра выходил пастух и первый раз играл на рожке, созывая коров. Так восхитительно хорошо он играл, что мы накануне просили непременно нас разбудить, открывались окна, и мы слушали.
Незабываемо! Стада я не видела, возможно, коровы выходили раньше, но пастух играл восхитительно для запоздавших и для москвичей!
