Приближалась зима, пошел снег. Здесь, в Полтаве, стало похоже на картины Верещагина: немцы жал-кие, в женских платках с опорками на ногах тянулись домой, составы увозили их каждый день. Завернутые в немыслимые тряпки, бледные, худые, немощные, тянулись группы уходящих войск. Начальство спешило, грабило население, отправляли посылки с сахаром, повидлом, салом, живностью… При всяком удобном случае народ старался не дать погрузить ящики с провиантом, растаскивали сами. И тогда дешево можно было достать то, что должно было уехать в Германию.
Основное население Павленко был рабочий люд — кустари, рабочие и беднота. Шура очень быстро завел со всеми знакомство. В его обязанности входило носить воду с колонки.
Зима медленно вступала в свои права, уже ложился снег, запушились деревья, и вскоре вся Полтава, как в сказке, оделась в зимний наряд. Мягкая, очень снежная зима была удивительно красива! Телеграфные провода, как тяжелые канаты от столба к столбу, почти касались усыпанной снегом земли.
Александра Аркадьевна переехала с детьми в одну комнату, а другую сдала.
Из окна нашей спальни был чудесный пейзаж: вишенки гнулись под тяжестью снега и стояли большими-большими куполами, пронизанные солнцем, и с легкой синевой тени, а там, где играло солнце, снег был розовый и оранжевый. Я смотрела-смотрела, переживала, подготовила холст и одним махом перенесла прелесть зимы на его поверхность, потом оставила на мольберте.
Александра Аркадьевна вечерами приходила к нам посидеть, окуналась в воспоминания петроградской жизни. Иногда Григорьева коротала у нас вечера. Она очень тосковала и беспокоилась о своем муже.
Григорьева прелестно пела, у нее было хорошее колоратурное сопрано. Мы с удовольствием, закрыв глаза, уносились вместе с ней в мир звуков!
Дети часто болели, несмотря на хорошее питание. В передней мы поставили маленькую печку, чтобы не ходить на кухню, она была в другом конце дома, да и тепло таким образом сохранялось у нас. Дверь наружу почти никогда не закрывалась, бочки для воды у нас не было, а ведер шесть-восемь в день мы расходовали.
По вечерам Шура всегда читал, и часто вслух. Все сидели около освещенного места и что-то делали. Тлели угли в камине, от них было тепло и уютно. Почему-то мне всегда вспоминался «Меншиков в ссылке».
В городе хозяйничали по очереди то одни, то другие, и мы никогда не знали, кто сейчас является хозяином. А выйдешь на улицу, пройдешь несколько шагов, наткнешься на убитого — тяжело и неприятно.
По утрам Александр Николаевич приносил полное ведро воды. У колонки всегда был народ, и новости до выхода газет шли оттуда.
Однажды, только Александр Николаевич ушел, к нам ворвались человек семь, на руках у них были красные повязки. Они искали очкариков, пенсневиков и прочих контрреволюционеров. Няня заметалась, хотела бежать к Александру Николаевичу предупредить, чтобы не приходил пока домой. Но группа мужчин обошла комнаты и вышла из кухни как раз в тот момент, когда Александр Николаевич поставил ведра на пол. Александр Николаевич не подлежал мобилизации. У него была одна сотая зрения, и очки делались по особому заказу.
Не помню, какой был месяц, декабрь или январь, время стерло точность дат. Но я решила через фронт пробираться в Москву. Я совсем не могу сейчас установить, кто был у власти. Она без конца менялась, и население, когда спрашивали, кто в городе, всегда отвечало: «Свои», кто бы ни возглавлял ее в настоящее время. Словом, улучив момент, когда в семье было все более или менее благополучно, я решила узнать, что делается в Москве, как там мои родные живут, если очень плохо и голодно, привезти сюда семью.
А как ехать? Мороз! У меня ничего теплого. Шура считал мою идею просто безумием, но она мною овладела, и справиться я уже не могла. Я знала, что мне надо ехать, и надо было хорошо обдумать, как себя утеплить. Милая Александра Аркадьевна дала мне какую-то широкую ватную, стеганую черную шелковую юбку, из которой я себе скроила теплые штаны, безрукавку, и даже на башмаки сшила себе ботики, чтобы ноги были в тепле. Соорудив костюм, сделала себе рюкзак и, намотав платок на голову, взвалив на плечи продукты, отправилась на вокзал.
Там бестолочь, народ, толкотня, неразбериха. Александр Николаевич проводил меня. Удалось сесть в теплушку, где, как на сцене, стояли скамейки рядами, в центре — фонарь, горела свечка, и моментально весь вагон заполнился одними мужиками и солдатами, мне стало очень страшно. Я была в нерешительности, но тут подошла супружеская чета, и я попросила разрешения у них сидеть с ними рядом.
Влезли в теплушку. Спички и свечки были у меня предусмотрительно взяты с собой. Поезд тронулся, и мы двинулись на Харьков. Паровоз дергал, люди чуть не падали друг на друга, теснота, свечка погасла. Кто-то снова зажег огонь.
