Ближе к весне Григорьевой стало совсем невыносимо жить одной, муж был в Красной Армии. Она переселилась к нам. Как-то утром она приходит ко мне и говорит: «Какой я страшенный сон видела!» Я налила ей кофе, глядя на взволнованное лицо, вместе с ней переживала этот сон: «Приходит ко мне женщина, лет сорока, в черном костюме, на голове кружевная черная шаль. Она берет меня под руку и говорит: „Пройдемтесь, мне надо вам сказать“». В это время из передней вышла няня. «Вас кто-то спрашивает». Григорьева встала, и я за нею. Перед нами стояла та самая женщина, которую она мне только что описала, у меня душа упала. Она взяла Григорьеву под руку и сказала: «Идемте, мне надо вам кое-что сказать». Григорьева накинула что-то на себя и вышла. И много часов они ходили по саду с одной дорожки на другую, прижавшись друг к другу. Как ни посмотришь в окно, они все ходят. Потом она привела ее домой, а сама ушла. Мы услышали страшную новость: Григорьева расстреляли белые! У него в кармане нашли план укрепления Сум. Этому здоровому, крепкому, хорошему человеку прервали жизнь. И женщина, принесшая страшную весть, была матерью бойца, который чем-то был обязан Григорьеву. Время стерло, и я не помню, в чем было дело. Но женщина говорила Григорьевой: «Ваш муж — чудесный человек, прекрасный товарищ, и я обещала ему передать вам обручальное кольцо, часы и записку». Это все, что осталось от мужа Григорьевой. Она лежала без сил на кровати, просила закрыть ставни, она не хотела солнца, она не хотела жить. Две недели мучительного отчаяния, рыдания и проклятий. Ничего не менялось. Она ничего не ела, не пила, никого не хотела видеть и не разрешала открывать ставни. Иногда раздавались страшные вопли безграничного отчаяния, но жизни уже не было.
Обдумывая свое поручение, я решила дождаться более теплых дней. Началась капель. Я надела свой новый костюм, пошла отыскивать Рабис в Полтаве. Вдруг пошел дождь. Я вернулась, мне было жаль костюма, испорчу. Разделась и вошла в детскую, взяла на руки Аллочку и быстро пошла, ударившись о деревянную раскладушку. Я почувствовала дикую боль, нога согнулась, холодный пот выступил на лбу, затошнило. Няня заглянула в комнату и прошла в комнату дальше. Дети, увидав исказившееся болью лицо, начали плакать. Когда няня вошла снова, я опустила Аллочку на раскладушку, совершенно изнемогая от боли. Коленная чашечка была сбоку, и вместо нее было пустое углубление. Александр Николаевич побежал за врачом. Меня положили поперек двух кроватей и вправили ногу. Боль была невыносимая. Забинтовали ногу. Я лежала немного успокоенная и говорила врачу: «Нет, для чего я вывихнула ногу, просто так? Это не может быть! Для чего-нибудь это нужно!» Мы продолжали говорить, я рассказала о командировке. Как глупо, что это откладываться. И вдруг врач — Товкач была ее фамилия — спрашивает меня:
— Скажите, а у вашего мужа есть работа?
— Постоянной нет.
— А есть у него велосипед?
— Есть, — говорю.
— Нужен честный интеллигентный работник, но обязательно с велосипедом. Контролер колбасной фабрики. У нас их много, и все они разбросаны по окраинам.
Александр Николаевич согласился. Он не любил сидячей неподвижной работы. Она дала ему записку и направила в какое-то учреждение.
— Вот, — сказала я, — теперь ясно, зачем я вывихнула ногу.
Александр Николаевич стал работать контролером. Целые дни он мчался от одной кустарной фабрики к другой. Всегда приносил кучу любопытных новостей. Только я начала поправляться, заболела желудком Аллочка. Позвали опять Товкач. Аллочка таяла на глазах. Пригласили старого врача, который сказал мне: «Есть прекрасное народное средство: достаньте овес, его можно найти только у извозчиков. Переберите его, вымойте и поставьте варить одну ложку на стакан воды, и варите без сахара и без соли, пока останется половина, и ничего другого не давайте, пока не наладите». Это простое народное средство понемногу поставило Аллочку на ноги.
Я никак не могла собраться в Рабис. Идти-то могла, но выполнить поручение не было никакой возможности, могла бы упустить ребенка. А тут случилась другая беда. Ирочка наколола руку ржавой проволокой, и у нее началось заражение; оно быстро ликвидировалось, но сделалось воспаление сердца, и она лежала долго белее подушки, даже не могла подняться, ее надо было кормить с ложечки. Медлить нельзя было.
Положение очень тяжелое, неизвестно, выживет ли.
А началось вот с чего.
На крыше нашего дома жили аисты. Они прилетали каждый год.
Случилось, что аистиха околела, аист переживал ужасно. Он нервно ходил взад-вперед, входил в дом, подходил к зеркалу и клювом гладил свое изображение. Было очень красиво, когда на бархатном голубовато-зеленом ковре стоял аист. Это было так необычайно трагично.
Ирочка каждый день кормила аиста, она собирала лягушек, кишки кур, мясо — поддерживала жизнь одинокой птицы.
