В Харькове были ночью, взяли билеты на Москву, послали в Чрезвычайную комиссию на проверку документов. Мороз был страшенный, очередь потянулась длиннейшая. Несмотря на позднее время комиссия работала, и очередь продвигалась очень медленно. Я прозябла насквозь и решила пойти погреться.
Не зная никого в городе и вообще ничего не зная, увидала огонек и пошла на него. Постучалась в окно, потом в дверь, мне открыли. Рассказала этим людям, кто я, и попросилась просто погреться, а они оказались такими чуткими: напоили чаем и даже хлебом накормили. Хлеб — его надо было не только иметь. Только сила человеческого сердца могла поделиться им. Мы сразу разговорились, как будто давно друг друга знали. Я обогрелась и пошла проверить свою очередь, они мне сказали, что если я еще далеко, чтобы снова пришла к ним, а не зябла бы на улице. Очередь моя была еще далеко, во всяком случае я могла с час пользоваться комнатным теплом!
Дело шло к рассвету. Часов в пять я была уже близко к страшной двери — двери, которая решала мою судьбу. Везде стояли люди с винтовками. Я поднялась по лестнице. Везде охрана в два ряда у дверей и у стола, и на столе — пулемет. Все так угрожающе страшно, но мне надо в Москву, и я иду через все! Передо мной был какой-то адвокат, он очень волновался, и он пропал за дверью того здания. Я вышла с правом ехать дальше. Тут уже была не толкучка, а классный вагон, а народу набралось в нем как в трамвае — не пошевелиться. Какой-то железнодорожник все время убеждал меня перейти в служебный вагон, говорил, там меня никто не тронет и никто не отнимет мой рюкзак, а в общем вагоне несколько раз будут обыски, потому что ловят мешочников. Я не верила этому железнодорожнику и предпочла полную неизвестность.
Кругом шли всякие разговоры, как отнимают продукты. Я твердо решила не расставаться с тем, что взяла, а взяла я сахар фунта два, сало — ну, словом, для семьи, и в руках у меня был адрес, где они теперь жили.
Когда я вышла из поезда, Курский вокзал показал-ся мне не вокзалом, а ульем. Все кругом гудело, и, чтобы пройти к выходу, надо было осторожно шагать через груды тел, из которых добрая половина была тифозная.
Когда я вышла на площадь, один только извозчик стоял, и я назвала ему адрес. «100 рублей», — сказал он. Это была последняя бумажка, больше у меня ничего не было. Мы поехали, сидеть было холодно.
Лицо Москвы было неузнаваемо. Груды снега, горы заносов — маленькая полоска проезжей дороги. Вряд ли когда-нибудь в Москве был такой год!
Приехали на Ордынку, дом 2, квартира 3. Наших там не было. Поехали на Малую Ордынку, и там, в доме 3, квартире 2, не было ни Стюнкелей, ни Пашкевичей. Что делать? Стучал и извозчик. Вернулись на Боль-шую Ордынку, все то же. «Слезайте», — сказал извозчик. «Но я же замерзну!» Я рассказала ему, как я одета, и попросила его пустить меня на ночь к себе, все равно он ехал домой, а дом его рядом вдоль канала Москвы-реки. «Не обижайтесь, если у меня жена ругаться будет. Она у меня сердитая. Не любит, чтобы кто ночевал». Я ему говорила, что у меня и сахар, и сало, и повидло, что я его угощу.
Мы въехали в просторный двор, где стояли какие-то кривые одноэтажные дома с лачугами. Он остановил лошадь и повел меня к двери.
Открыл. В комнате было темно. Сказал жене, что привел пассажира. Они начали было ругаться, но я умоляюще просила у нее прощения, и она замолчала. Извозчик разжег самовар, зажег крошечную керосиновую лампу и пошел отпрягать и кормить лошадей. Я вытащила сало, колбасу, сахар, мед и сидела перед столом, дрожа от холода. Мороз был сильный, все заиндевело.
При тусклом свете лампы мне с трудом удалось разглядеть помещение. Оно совсем не походило на комнату. Штукатурка кругом обвалилась, видны были переплетенье и кирпич, кругом дуло. Бедность была потрясающая, а в поезде все говорили, что самые богатые люди в Москве — это извозчики!
Прошло некоторое время. Извозчик вошел в комнату. Жена его спала, а может быть, просто лежала. Он спросил, где дочь, она что-то пробурчала, повернувшись на другой бок. Извозчик поставил на стол самовар, заварил не то морковку, не то еще что-то, и мы принялись пить чай. Он согревал что-то внутри, но кости и все мое тело так промерзло, что никак не отогревалось.
Никакого ложа не было. Он спал с женой на сундуке, а пустое место напротив служило кроватью для его дочери. «А как же вы тут?» — «Да ничего, спасибо, я посижу на стуле». Меня трясло от холода. Он достал грязный меховой тулуп и накрыл меня. Погасил тусклый огонек света. Все погрузилось во тьму. И тут, как только раздался мерный храп, поднялась возня не то мышей, не то крыс. Я вся сжалась от ужаса и никак не могла забыться. Я ждала атаки со стороны невидимых четвероногих зверей.
