Как-то утром она выбежала во двор покормить цыплят. Аист, разъяренный, подбежал к ней и клюнул в руку. Прижгли йодом, и все как будто обошлось, крови не было. Но через две недели рука стала пухнуть, и температура поднималась, утром до 38,5.
Недалеко от нас был военный госпиталь. Повела Ирочку к хирургу, он сказал, что положение очень серьезное, не исключена возможность ампутации.
— Единственное, что я вам могу предложить, — оставить девочку в госпитале в сестринском бараке, думаю, они согласятся. Ее надо смотреть два-три раза в день, может, это поможет спасти руку.
— Что руку отнимут — это ничего, — говорила Ирочка, — а вот что Коля будет дразнить «безрукая, безрукая», вот это плохо.
Ирочка две недели пролежала в госпитале и осталась с рукой. Ее очень полюбили сестры, и та медицинская сестра, которая ее перевязывала, отпуск провела у нас, продолжая следить за рукой, которую еще долго пришлось носить на весу забинтованной. Очевидно, эта зараза от аиста теперь и вылилась в воспаление сердца. Все лето Ирочка лежала белая без кровинки.
Консилиум решил, что ее надо везти в Крым, и только лежа, тогда, может, удастся сохранить ей жизнь.
Время было тревожное, Украина глухо волновалась, то одна банда, то другая, никогда не известно, кто же в городе.
Уже появилась седина на деревьях, уже замелькали желтые листья.
Александр Николаевич ходил на вокзал узнавать, как бы выехать. И таких был не он один. Еще две семьи искали возможность увезти больную туберкулезом девочку, и одна молодая жена надеялась спасти мужа-студента.
Купили теплушку или наняли, я не помню, разместились, разделили на три отделения. Купили круглую железную печку с трубой, поставили посередине. Ирочка была положена на кровать. Ехали супруги Лобачевы с двумя детьми и няней, Ивановых двое и нас шесть человек.
Дорога была неизвестная и трудная, кругом всякие неожиданности, но каждый из нас рассчитывал, что проскочит в Крым! Ехали день, два. Все время где-то слышалась пальба. Иногда стояли на остановках долго. Мужчины собирали хворост для печки, бегали за водой. Если случалось купить что-нибудь съестное, покупали. Иногда стрельба, стрекотание пулемета слышались совсем близко, и мы с замиранием сердца ждали, когда поезд проскочит этот неприятный район.
Мы стояли на какой-то большой узловой станции. В вагон вошли железнодорожники и сказали:
— Давайте выходите, здесь очень неспокойно. До утра мы все одно не двинемся. Я отведу вас, где сможете переночевать, берите только подушки, самое необходимое, вагон запрем.
И мы пошли тихонечко, все устроились на полу. Узнали, что кругом банды, что только на станцию доставили две подводы убитых. На одной были сложены артисты провинциального театра.
Наутро Александр Николаевич с Лобачевым пошли на разведку.
Сказали, что можем идти, поезд пойдет. Мы отправились на станцию и стали ждать, поезд тронулся — и вдруг встал. Наши мужчины побежали узнать, в чем дело. Оказалось, что офицер, узнав, что в вагоне «партикулярные люди», велел его отцепить. Обезумевшие отцы помчались к машинисту, уговорили его прицепить снова вагон. Машинист внял просьбе, двинулись, и снова — стоп! За нашими мужьями пришли солдаты. Мы стояли довольно долго. Кто-то прибежал и сказал, что за то, что они самовольно потребовали себя прицепить, подлежат расстрелу. Я сидела ни жива ни мертва. Нашла какие-то карты, стала раскидывать их, что же будет.
Чудовищно! Минуты казались вечностью, мы ждали решения.
Уже не помню, каким чудом нас прицепили, и поезд двинулся опять мимо всяких военных действий. Как кролики сидели мы и ждали, проскочим или нет.
Доехали до Севастополя, поезд пришел вечером. Взяли какой-то номер в гостинице у самого моря. Был сильный ветер, дождь, шторм, море кидалось на дом, дребезжали стекла. Казалось, сейчас сорвет рамы. Железо с крыши билось, пытаясь оторваться. Шум бушевавшей стихии не давал возможности забыться. Насилу дождались утра. Наняли две линейки и поехали в Гурзуф. Одна линейка была наша, другая Лобачевых. Кругом вилась дорога.
Я впервые попала в Крым. Красиво. Но как-то никому сейчас не нужно все это. Ехали довольно долго. Без конца какие-то повороты, пропасти, того и гляди при неосторожном движении очутишься там!
Въехали в Гурзуф. У Александра Николаевича были на примете дачи и для нас, и для Лобачевых. Он хорошо знал Крым.
Мы поднялись на второй этаж Скворцовской дачи — маленькие шесть комнат, один огромный балкон на море и крошечный — на горы. В детской четыре кровати. У нас — две. В маленькой столовой круглый столик, есть печка. Разместились, спали как убитые!
Наутро спустились на дачу Афониных, где нашли себе пристанище Лобачевы. Они жили в Крыму внизу. У них была огромная комната, другая — крошечная. Ивановы сняли себе солнечную комнату.
Александр Николаевич с одним юристом поехал в Ялту, и там они скупили старые копировальные книги. Они решили, что это будет прекрасная обменная единица, так как татары (основное население Крыма) все курят.
