Папирос нет и папиросной бумаги тоже нет, а старые копировальные книги при бесконечной смене властей никому не были нужны. Я как менее практичный человек подумала: зачем нам этот хлам? И что с ним делать? Очень скоро выяснилось, что за папиросную бумагу можно получить и яйцо, и камсу, и виноград.
Он еще раз поехал, но уже один, и его долго-долго не было. Я ужасно беспокоилась. Денег у меня не было. Я поехала в Ялту, продала золотые часы, цепочку, купила три мешка муки, сшила чехлы для матраца и в них всыпала муку. Таким образом, Александр Николаевич, няня и я — мы все спали на муке. Пока мы покупали хлеб, он еще был в продаже.
Недели через три вернулся Александр Николаевич. Я стояла на кухне — она помещалась в подвале, — готовила обед. Прибегает няня, говорит: «Александр Николаевич приехал!» Я продолжаю готовить, улыбаюсь и жду его прихода, радуясь, что теперь не одна. Он был преданнейший человек. А его все нет. Снова появляется няня и говорит: «Ксения Эрнестовна, а ведь Александр Николаевич совсем, совсем больной, идите скорее». Я побежала.
Александр Николаевич ругался, что на него совсем не похоже, и весь горел.
Я предложила ему все с себя снять и бросить на балконе, ведь в поезде вши. Мы ехали одни, в нашем вагоне ничего не было. Как это нам удалось — и сейчас не ясно! Постель я открыла, и Александр Николаевич улегся. Поставили градусник — 40. Побежали за врачом. Тиф-сыпняк. Та же врачиха, которая уложила Ирочку, назначила ей постельный режим, режим дня, питания. Она же сказала мне:
— Ни за что не отдавайте его в больницу. У вас отдельная квартира и отдельная для него комната, вы это вполне можете! В больнице такая разруха, он там обязательно умрет.
Не помню уже, сколько дней лежат сыпнотифозные, но я совершенно замучилась с двумя больными, с уходом и готовкой. Александра Николаевича надо было обтирать уксусом и каждый день мыть полы. Кто-то дал мне белый халат, и я входила к нему все-гда одетая сестрой, а выходя из комнаты, вешала на дверь.
Против нашей лестницы поселилась семья Ледантю, состоящая из одних женщин. Мать — нестарая женщина лет сорока пяти, девятнадцатилетняя дочь, подруга дочери, как ее все звали — Эме. Все три были некрасивы, а сказочно красивая работница Лиза — хороша, как фея: тоненькая, изящная, как лань быстрая, ловкая, веселая, она меня восхищала — до чего прелестное создание!
Ледантю, узнав, что мы приезжие и что у меня муж болен сыпняком, предложили несколько банок чудесного компота для больного, халат и подкладное судно. Встречаясь с моими детьми в саду, на лестнице, всегда умилялись, глядя на них. Правда, все трое были хороши и всегда одинаково одетые. Особенно трогательной была Аллочка.
Лобачев придумал себе заработок. Он оказался новатором в производстве рантовой детской обуви и шил ее сам. Заказы он имел, а иногда сдавал свою продукцию в комиссионный магазин Ялты. Так они кормились.
У меня же каким-то чудом оказались в чемодане никому не нужные белые длинные лайковые перчатки, и Лобачев сочинял Аллочке в течение нашего жития в Крыму первоклассные башмачки. Она щеголяла белыми ножками.
Чулки продавались только белые, а платье она носила золотое. Нам кто-то подарил золотистую вельветовую портьеру, из нее сшили два платья.
Аллочку звали Инфантой. Золотистые волосы кольцами вокруг головы, хохолок на макушке, и она сама — олицетворение праздника.
Аллочка была украшением семьи. Ласковая, нежная, она обожала море!
И когда в первый раз летом отец понес ее к морю, оно было теплое, тихое.
Аллочка закричала: «Морька большая, я плыву в ней вся живая!»
Дети не смели подходить к двери, где лежал больной отец. Целый день они были на воздухе, только спать поднимались домой. Ирочка лежала на балконе. Строго соблюдался рацион Катаевой, ей очень хотелось поставить ее на ноги. Щеки медленно и верно начали терять мертвенную бледность, в них начала появляться жизнь.
Как-то ночью я в полусне слышу, как в буфете дребезжит посуда, и кровать ездит от стены к стене. Я подумала, что это землетрясение, но я так была замучена, что мне было все равно, и я уснула под какую-то нежную качку. А наутро выяснилось, что действительно было землетрясение, и внизу курорта люди выскочили в белье и ходили раздетые, и кое-где дома дали трещины.
Должно быть, был ноябрь, дул холодный ветер. Дрова были безумно дорогими, их из лесу на двух связках привозили татары. Александр Николаевич стал медленно поправляться. Вдруг он меня попро-сил что-то купить, я говорю, что мы не можем, очень дорого.
— Как, — говорит, — не можешь? Я продал душу черту, у меня сколько хочешь денег.
— Что ты, Шура, Христос с тобою!
Ничего подобного. Он схватил мнимый телефон и сказал:
— Барышня, будьте добры, подтвердите моей жене, что я продал душу черту. Я богат, я все могу! Вот, — сказал он, держа в руках несуществующую коробку, — здесь одних бриллиантов сколько!
