Клиентура росла, мы уставали. Часто спрашивали виноградное вино. У нас его не было. Мы стали сильными конкурентами для профессиональных татарских кафе. Их было много для бездельников Крыма.
Была на самом базаре одна кофейня, которую обслуживали тоже две петроградские дамы. И расположена она была чрезвычайно удачно — окнами на море и с длинной застекленной галереей.
У них лежали и журналы, но они могли предложить только кофе, шоколад и чай с пирожками. Мы же могли накормить. Были мы быстрые, молодые. Дети мои стали заметно поправляться, деньгами мы ничего не имели, но мы все были сыты. Александр Николаевич ухитрился купить в Ялте окорок. Ассортимент блюд прибавился, были конфеты и леденцы.
Когда приходили мальчики-кадеты голодные, заказывали чай без сахара, я им всегда клала на блюдце леденцы. Кто-то их пригнал сюда, этих детей, которые должны быть дома, в семье!
Наши компаньонки стали кутить, и появилось вино, но не в бутылках, а в чайниках. Татары очень следили за нами и несколько раз доносили, что бывает вино.
Как-то раз участницы кофейни не закрыли на замок дверь, мы все очень влипли, мне не понравился тон, я отказалась от участия в работе.
Снова наступили очень трудные дни. Единственная отрада была Ирочка, она поправлялась, ходила и даже пробовала бегать. Няня Ира и Александр Николаевич ходили работать на виноградник, но платили там не деньгами, а вином. А вино надо было везти в Симферополь, чтобы превратить его в деньги. Все это было мучительно сложно и совсем не выгодно.
Судьба была милостива ко мне в те жестокие минуты, когда я уже ничего не ждала и тщетно призывала творческие способности. Пока я с ужасом отмечала, что все исчерпано — ничто не дает ростков, стукнули в дверь, и вошла женщина не первой свежести, жеманная, с претензиями на интеллигентность.
— Вы госпожа Левашова?
— Я.
— Вы художница?
— Да.
— Не возьметесь ли вы написать могилу мужа? Одну акварелью, другую маслом, я вам дам за это наседку и тринадцать яиц.
Как не согласиться? Я была в восторге. Во-первых, работа по душе, а во-вторых — квочка и тринадцать яиц! Неслыханное богатство! Мне даже не верилось, что я могу так много заработать. Пошли на кладбище. На нем были богатые мраморные плиты, памятники, хорошая, с любовью выбранная ограда.
Справа синела полоска моря. Ряд высоких кипарисов тянулся к небу.
Вот она, могила. «Куприянов, родился — умер». Все честь честью. Белый мраморный крест, на нем золотыми буквами надпись, а внизу, в рамке белого мрамора — розы, вот-вот распустятся.
— Уж вы, пожалуйста, получше, и цветов прибавьте побольше, чтоб распустились.
Я сделала наброски, чтобы выбрать лучше место. А на следующий день неслась по гладкой дороге с треножниками и красками. Руки немели от тяжести. «Ох, не люблю писать, когда они у меня трясутся, надо было кого-нибудь взять донести». А хотелось быть одной. Так тихо, тихо в этом городке.
Я работала с наслаждением, работа мне казалась оконченной, но я решила еще раз ее проверить. И когда со всех точек зрения она меня удовлетворила, пошла к Ольге Николаевне (бывшая учительница гимназии, женщина очень культурная).
— Хорошо?
— Прекрасно!
— Нет, вы не со своей, а с мещанской точки зрения. Ну, вот позовите вашу няню.
Няня пришла в восторг. Мне казалось, что точные надписи, год, день — все эти мелочи должны удовлетворять этот сорт людей, который их так ценит, не были забыты и розы, все они распустились.
Иду к Куприяновой. Берет обе работы и в ужасе отскакивает. «М-м, нет, м-м, что же вы сделали, нет, что же вы сделали?» Я не чувствовала за собой никакой вины и недоумевала.
— Что?
— Что?! Ведь вы это на смех, ведь могила-то вся ровная, а у вас она в ногах шире, в голове уже, да разве так делают? Ее где хочешь обойди, она вся аккуратная
как рамка, а у вас? Нет, я не возьму, так нельзя. Переделайте, тогда и квочку дам.
Пыталась объяснить законы перспективы, не помогло. Чувствую, дела плохи, упрямиться нельзя. Рассудку вопреки и наперекор стихиям сделала могилу ровную и получила настоящую квочку и тринадцать яиц.
Посадила ее в решето и к себе в спальню, с любовью следя, как происходит куриная беременность. Такого близкого соприкосновения с куриным миром у меня никогда не было. Чувствовала себя совсем беспомощной. Беру одно яйцо — пищит. Другое — пищит. Все пищат.
Выбираю, какое больше пищит, как его разбить, как помочь цыпленку вылезти? Чем-то тихонько разбиваю — выливается кровь, и цыпленок околевает.
Горечь утраты от неопытности, погибший цыпленок мучают меня, и писк других цыплят в яйце совсем лишает сна. Наседка бедная удивляется моему беспокойству, но принимает внимание как должное.
Помогаю второму цыпленку, остался жив, но был слабее других. Долго мучили меня цыплята. С четырех утра пищали, требовали еды, я соскакивала с постели, кормила их, выпускала, бережно унося их с лестницы в фартуке, и лихорадочно следила за своим птичьим двором.
Одиннадцать цыплят выросли, окрепли, двенадцатый околел.
Так кончилось мое куриное акушерство, и я познала на практике: когда яйца пищат, то и пусть себе пищат, трогать их нельзя.
