Старик ездил на колеснице в Алушту. У горных татар римского типа на двух огромных колесах двукол-ка. Скрипят за тридевять земель. Уговорился привезти к зятю гусенка. Поздние сумерки. Вернулся к своему хозяину. Чем дальше в горы, тем татары гостеприимнее. Осторожно хозяин стал прощупывать. Сам он был как все: ни туда ни сюда, но мало-помалу оказалось много сожалений. Кушать нечего, за пуд табаку раньше пять пудов белой муки получал, теперь за фуру купить ничего нельзя. Барашков будут резать, корову в лесу зарезали и т. д. и т. п.
Сакли смешались с европейскими домами: железная крыша, стеклянная галерея, но вместо печки на земле маленький таганец, дым прямо на улицу.
Хозяин извинился за ужин.
На низкий круглый столик поставили общую миску с булгуром (похлебка из пшена, крупно растертого между двумя жерновами). Один камень на земле, другой на палке, прикрепленный к потолочной балке.
Похлебка с катыком, хлеб натираем чесноком. Кофе в маленьких кофейничках, варят по одной чашке. Кофе — ячменное, очень крепкое, с маленькими кусочками леденцов. Хозяину было многое интересно, но я уже засыпал.
На пол постелили матрац. Днем эти матрацы изображают диваны. По деревне перелаивались собаки, в комнате очень тепло. Хозяин улегся вместе.
Женщины куда-то ушли.
Утром я променял молока, хлеба, выпил еще кофе и тронулся назад. Да, самое главное — козу! Для козы оказалось мало вещей. Под гору идти легко. Часа в два я подошел к Алуште. Уже после сада Токмаковых был часовой. Показываю билет о воинской повинности. Прошел.
В городе шла облава. Что такое облава, я, собственно, точно не представлял. Думал, что ищут зеленых. Так как я сам работал в ревкоме и имел кучу бумаг, то считал себя вне подозрений. В Алуште у меня было приготовлено, и я мог спокойно переночевать. Ночевать или идти в Партенит. Еще рано, дойду. На последнем мосту кордон. Показываю бумаги.
— Товарищ, вас надо задержать.
— Зачем? Мне надо скорее в Гурзуф.
— Возьмите пропуск. Вот едет начальник.
Показалась странная группа. Верховой, куча татарских мужчин и женщин и несколько воинов. Я к начальству:
— Разрешите, товарищ, выйти. Мне надо спешить на службу в Гурзуф.
— Не могу, товарищ, вас выпустить сегодня из Алушты. Останьтесь здесь.
Я мог по тропинке около мостика пройти к моему татарину, но прозевал момент.
— Впрочем, если хотите, пойдите в комендатуру за пропуском.
Кордон двинулся по набережной. Повернул кверху по уличке, остановился около обыкновенного городского домика. «Пленных» загнали во двор. Я остался у крыльца. Часовой сказал:
— Нельзя, товарищ.
Верховой, весьма любезный парень, прикрикнул:
— Пропустите его.
Я вошел в стеклянную галерею. Ждал долго. Вошел в комнату. Сидят писцы.
— Пожалуйста, дайте пропуск. Мне надо идти.
— Подождите.
Опять ждал. Наконец ввели в соседнюю комнату. За столиком сидел интеллигентный человек с круглым лицом и даже симпатичным.
Кто? Зачем? Дал анкету. Как смотрю на войну с Польшей, как думала моя бабушка про Февральскую революцию? Все тридцать два вопроса — удовлетворительно. Прохожу. Даю кучу бумаг. Уносят их в соседнюю комнату. В бумагах была одна командировка ревкома на желтом листе. Я ходил по галерейке и видел, что делалось в соседней комнате.
Мой следователь принес мои бумаги. Посмотрев, написал что-то на копии аттестата. Я ждал. Понемногу допрашивали других. Мне надоело. Я вошел к следователю мимо оторопевшего часового. Следователь замахал руками. Меня отвели в нижний этаж. Несколько комнат выходили на балкон. Они были полны. Я попал в крайнюю левую с деревянным полом, в соседней был цементный. Комната была переполнена так, что не было ночью места выпрямиться.
Понемногу из разговоров выяснилось положение. Для проверки населения в отместку за содействие зеленым все мужское население Демерджи и Алушты старше двадцати одного года до шестидесяти лет было захвачено. А всего было до шестисот человек.
Вместе со мной сидел народный судья — он шел в суд; заведующий дачами, даже следователь нарсуда, все давние постоянные жители Алушты.
Я пришел с мешком на плечах, так как случилось, что им никто не заинтересовался. Спать на полу для меня было нетрудно, а вот не есть я так за революцию и не научился.
За неделю нам дали раза два по кусочку хлеба, да и все. Ни похлебки, ни кипятку — ничего. Очень многим носили из дома. Меня подкармливали судья и агроном. Гулять не пускали. Единственное утешение — голубое небо и цветущие миндальные деревья во дворе. Полное непонимание — за что сижу.
Я указывал, что надо спросить по телефону в ревкоме, где я сижу. Но ничего не помогло. Старых татар начали выпускать. Плохо, так как им носили много хлеба.
24 марта — ровно через неделю — в полночь пришел вооруженный до зубов юноша со стражниками из ялтинских мобилизованных гимназистов. Я уже спал. Проснулся от всеобщего возбуждения и вставания.
— Твоя фамилия.
Такая-то.
— Сколько лет?
— Сорок.
— Ну и сиди, мать дери и т. д.
— Тебе?
— Двадцать один.
— Выходи к черту.
— Тебе?
— Двадцать пять.
— Сиди, пока не сгниешь.
