15 марта 1922 года я пошел за козой в Демерджи.
В Крыму всегда было много коз, теперь же, при бескоровье, козами стали обзаводиться все. Мы наслышались про всякие выгодные обмены в горах, и я собрался.
Папиросы, бумага, полотенца, кофточки и гвозди, черные диагоналевые штаны и галифе. По дороге, по берегу моря, несколько курдюков. Увидят военного образца — отберут. Пришлось надеть их под низ, а сверху — крашеные фланелевые теннисные штаны, что купил в Милане, а потом выкрасил в новый цвет.
Я выходил всегда из Гурзуфа после обеда, так что ночевал в Партените.
Абрикосы, миндаль начинали цвести. Было тепло.
Шел знакомой дорогой мимо кладбища к банку, ласковое Судак-Су, Ай-Гурзуф, несколько поворотов спуск к имению Первушиных, по камушкам переход через реку и — подъем лесною тропою через Аю-Даг. Идешь легко, редко отдыхаешь. Оглянешься кругом — Судак-Су, цветущие деревья, далекая гурзуфская мечеть.
В гору тропа — по густому лесу, только на хребте перевала — поляна и спуск к Партениту уже почти открытой дорогой.
После подъема спуск приятен. Ноги так и бегут.
Партенит не так красив, как Гурзуф, но очень мил и уютен.
Долина в 180 десятин фруктового сада, по крутому склону горы — татарские мазанки с небольшими садиками.
Со стороны Аю-Дага нет скал.
Надвигаются сумерки. Я спешу к своему знакомому — секретарю сельсовета. Милый человек с больными легкими живет поневоле на юге.
Я являюсь к нему вестником культурного мира, так как газет нет, в Ялте иногда бывают татары и приносят дикие слухи.
Жена его начинает готовить чай, идет что-нибудь выменять и взять уже в счет данной вещи. Бесконечные разговоры за чаем с грецкими орехами.
Улегся на длинном диване спать, и долго, долго милый секретарь мне рассказывал о прошлом и будущем. Засыпая, я давал реплики.
В комнате было тепло, усталость разливалась, и я спал, хотя со зверями, крепче любого банкира.
Утром — чай, хлеб, камса в дорогу.
От Партенита, имения Раневских, дорога — садом. На выступе, высоко над морем, сосновая роща, в глубине — затейливый дом, вроде как в мавританском стиле. В саду сохранились скамейки. От Партенита идут подряд несколько имений. В одном из них, имении Многорада, кордон — осмотр. Все эти имения — по берегу моря. Опять подъем.
На горе — готический замок Карасан княгини Тархановой. Морской кордон. Привыкнуть к обыскам трудно. Я обхожу усадьбу. Дальше — пустынная дорога. Начинается хаос, громадное нагромождение камней. В хаосе — единственный источник. После хаоса — опять дачи — профессорский уголок.
К Алуште берег открытый, песчаный, пляжи. Вдали горы, берег виден на несколько верст.
Алушта уныла, окна забиты досками, стекла выбиты. Кое-где плакаты, лозунги. Я вспомнил Алушту 1916 года — веселую, торговую.
Дальше, дальше. До Демерджи — верст семь-девять, но каких!
По дороге разговорился с татарином. Он ехал, вернее, вел лошадь под уздцы, а на лошади — жена и ребенок трех лет. Ехал он проведать родных. Мы разговорились, и я держался за него. Дорога была длинною, но уже другого вида, чем до Алушты.
Горный берег начинается, собственно, от Алушты и идет до Байдар. У Алушты к Демерджи уже труднее разводить виноградник. Впрочем, до войны греки преодолевали трудности почвы, и культура распространялась по этим долинам. Сейчас греков выгнали, много пустых домиков, заброшенных участков. Полезли в гору и всерьез. Лезли, лезли, прямо безнадежно. Деревни не видно. Наконец в котловане открылась большая деревня. Деревня, как и все татарские, широко раскинулась, с садами и огородами. Старое Демерджи было выше, под скалами.
Много лет назад был обвал. Деревню перенесли и распланировали по-николаевски. Мы поднялись в верхний конец к родственнику моего спутника.
В таких путешествиях всегда труден ночлег, несмотря на подготовку к дороге. У его родных не удалось остаться. Время было тревожное. Все время нападали на советские селения, и на всякого русского смотрели с подозрением. Без разрешения ревкома не пускали ночевать.
Пошел в ревком. Это европейское здание по типу школы. Председатель по назначению русских, увешанный оружием, крупный человек.
Я показал массу документов — я ведь сам служил в Гурзуфском ревкоме.
Спрашивают: зачем иду.
— Пришел обменять что-нибудь.
— Вывоз запрещен, товарищ. Надо разрешение продкома из Ялты.
— Что вы, товарищ. Какой это вывоз. Горсть компота или орехов, ватная простеганная куртка, штаны в латках, башмаки со вторичным верхом от заплат.
Котомка, очевидно, на их сердца подействовала, и они указали, куда идти ночевать.
Молодой татарин после этого разрешения охотно повел меня к себе ночевать. Было пять часов.
Я пошел менять. Хозяин указал мне, кто может дать муку. Я менял на папиросы, бумаги — на орехи. 8 листов — 1 фунт грецких. Яйцо — 10 штук — 2 листа, компот — 8 листов, и даже достал два фунта соленого масла.
Штаны променять труднее. Как их показывать, когда они на мне.
Пришлось спускать верхние, поворачиваться перед покупателями, давать трогать и хвалить добротность диагонали.
В конце концов сговорился за три пуда муки.
