Остановились отдыхать. Узнали от встречных, что в Алуште облава. Решили не идти.
Расположились у грека на ночь. Спали вповалку во втором этаже: я, грек, Смирновы. Душно, вонюче, но тепло. Смирнов — медик 2–3-го курса, талантливый малый. Удивительно умел излагать мысли. Точно и ясно.
Холодные серые глаза. Разоткровенничался, говорил о Немезиде. Приводил примеры психической реакции после известных дел. Называл имена. Это было характерно. Да, вечером варили похлебку, я на бумагу выменял картошки и еще чего-то и угощал всех. В то время это было редко.
Утром, уверившись от прохожих, что это крымское удовольствие кончилось, тронулись.
Великий Боже! Конец человеческой подлости! У горца, у дикаря есть граница. Нет ее лишь у болтливого, гордого своею просвещенностью русского интеллигента.
Я шел медленно, постоянно искал каменную ограду, чтобы, не снимая, приложить мешки и дать отдохнуть плечам. Ремни врезались красными полосками. Проклятый козленок скакал туда-сюда. Коза норовилась, не шла, ложилась. Я выходил из себя, хватал ее за ухо, прижав его к рогу, стегал сзади (коза была на длинной веревке), тащил на веревке.
Их коза в поле легче шла. Так было до Алушты. За полверсты они прибавили шагу и, ни слова не говоря, исчезли.
Впереди могло быть много неприятностей, вместе было легче. Подлое предательство, не могу забыть и не прощу никогда. Благополучно достиг старика татарина, вызвав даже его удивление своей ношею. Оставил у него половину. Выпил кофе, съел лука и поплелся с одним рюкзаком, хотя и в полтора пуда. Идти — одна прелесть!
Коза меня выводила из себя. Наконец я додумался. Взял козленка под мышку, и коза пошла. Беда — нести тяжело, приходилось отдыхать.
Уже вечерело, подходил к Партениту. Козлят татары пасут отдельно от коз и только вечером припускают. Как раз в этот час гнали мамаш и детей. И те, и другие кричали изо всех сил. Мой козел, забыв стыд и совесть, побежал к козлятам, коза закричала, ничего не помогло. Я закричал встречным татарам: «Лови козленка, дам бумаги!» Никто не понял, одна девочка поняла, но ее не пустили. Бросился искать. Татары хорошо знают своих козлят, и моего все видели: один говорит — туда, другой — сюда. Я избегался.
Встретил секретаря, пошел с ним, рассказал знакомому татарину. Мы обошли кругом с левой стороны деревни, прошли по кипарисной аллее, смотрели во всех кустах — нет.
— Смотрите там, в камнях.
Из камней, наваленных в одну высокую кучу, выглядывал маленький беленький разбойник. Он уже не кричал — выкричался.
Сердечко билось, дрожал, спокойно дался в руки.
Дома. Вручил обещанную награду секретарю — несколько книжек, бумаги папиросной.
О моих путешествиях заговорили. Из небольшой русской колонии ходило только несколько человек, да и то втайне, скрывая свои успехи. Я рассказывал открыто.
Наши друзья Ледантю и Подвонская решили обзавестись козами. Я взялся привести для них — для Веры Николаевны. Подвонская пошла сама.
Был уже конец весны, совсем тепло. Подвонская — умная старая дева, интересная собеседница. В Демерджи попали ночевать в полуевропейский дом. Глава дома — гимназист лет семнадцати — был нам рад. Старался казаться европейцем. Несмотря на оскудение, строил новую саклю по-европейски. Хотел устроить нам выгоднее козу — ничего не вышло.
Пригнали вечером коз штук сорок пять — пятьдесят. Два-три доильщика хватают козу за заднюю ногу, подставляют сзади красивый медный котел и бьют немного, хватают за ногу следующую козу и т. д. Пили парное молоко. Днем перед нашим домиком оказался прелестный вид — сакля в нагорной части Демерджи, виден крутой спуск, сады и горы. Моря не видно.
Спали с Подвонской на полу, на коврике. Решили пойти дальше, верст за тридцать. Как сейчас помню этот момент: яркое утро, мы идем по хребту ровной дорогой, открылось море, залив Алушты и чистый горный воздух. Я в восторге. Подвонская хмурилась. Она была в самодельных тряпочных туфлях. Ничего хорошего из них не выходит.
— Я не выдержу тридцать верст, вернемтесь. Как вы?
В конце концов вернулись и как-то сразу променяли двух коз с ягнятами. Мне не хватило вещей. Пришлось добавить своих вещей В. Н.
Помню старинный легкий салоп, изъеденный мышами, коврик и еще какую-то дрянь, которую я дал за козу.
Мои ожидания — заработать на приводе козы — не оправдались. Немного благодарили, что-то возвратили взамен того, что я дал своего, а в общем, должно быть, думали, что я много дешевле дал, чем сказал. Им казалось, что их коврики стоят чуть не две козы. Было очень обидно. До сих пор — вот уже пять лет — я с обидой вспоминаю этот козий привод и недополученные проценты.
Становилось все голоднее. К. Э. писала письмо за письмом в Москву, чтобы нас вызвали. Сами мы не могли выехать. Масса сложных хлопот, служба, закреплялось место, и только по вызову из центра можно было двигаться.
Нужны были деньги. Кто-то мне посоветовал сделаться заведующим совхоза где-нибудь около Симферополя.
Несколько прогулок в Ялту и бумажка из Ялтинского управления, и я агроном-практик Степного района.
