Вот что вспоминает о них Елена Вишневская: «Интересно было у Левашовых, ближайших наших соседей. Старуха Левашова отличалась оригинальными выходками. Громко говорила, была экспансивна, увлекалась разными новшествами, в частности ела сырые овощи — морковь, капусту, свеклу, даже кукурузу, что по тем временам расценивалось как чудачество. При ней произрастал какой-то чудаковатый сын, Александр Николаевич, застарелый холостяк. Такой маменькин сынок с приступами визгливого смеха и подпрыгивающей походкой… В один из наших приездов мы узнали, что Левашов женился на какой-то москвичке с двумя девочками. Его женой стала Ксения Эрнестовна, художница. Это была рослая блондинка типа шведки или финки, симпатичная, но не первой молодости… В их доме, выстроенном наподобие современных дач, то есть одноэтажном, дешевом, деревянном, с большими окнами и очень жарком, так как сильно пропускающем солнце, стало пахнуть маслянными красками, и повсюду висели полотна. Ксения Эрнестовна главным образом писала пионы, белые и розовые»[15].
До революции она училась живописи в мастерской «бубновалетовца» Ильи Машкова, брала уроки у Александра Куприна, писала маслом, изредка акварелью.
Ко времени начала Гражданской войны у бабушки было уже четверо детей.
Взяв старшую погибавшую от заражения крови Ирину и младшую годовалую Аллочку, они с мужем Александром Николаевичем Левашовым пробираются в Крым, оставив Миву и Ксению в Москве на попечении бабушкиных родителей.
В Гурзуфе разруха, постоянно меняется власть, денег нет. Левашовы открыли кафе. Всю работу делали сами, но не рисовать бабушка не могла.
«Вечером, измученные, мы тащились с посудой домой, — вспоминает она. — И опять наутро Александр Николаевич бежал на рынок, а я, чтобы были силы на весь день, в 5 часов утра писала! Цвел миндаль, персик. Этот восторг весны надо было в 2–3 дня поймать. И не было у меня ни душевных, ни физических сил его воспроизвести. Но все-таки кое-что я сделала!»
Достать краски было невозможно. В обмен на еду она стала брать у знакомой портнихи лоскуты и пробовать «писать» кусочками ткани. Искала, как лучше это сделать технически. Сначала пришивала на холст — эти вещи, наверное, можно назвать аппликацией, — потом стала приклеивать, используя крошечные кусочки ткани. Возникала живопись тканью. Позже, в разные периоды жизни, когда краски стали доступны, она время от времени возвращалась к этой технике. Если эти вещи относили к рукоделию, бабушка сердилась.
В ранних работах тканями написаны в основном крымские пейзажи. В Москве после войны — преимущественно натюрморты с цветами.
Бабушка участвовала в выставках и знала многих художников.
Ближайшим другом ее среди них был Александр Куприн. В пятидесятые годы мы ездили к нему в гости в дом эпохи модерна на углу Пречистенской набережной и Соймоновского проезда. Куприны жили на пятом этаже, в огромной, как зал, комнате почти без мебели. Она же, вероятно, была и мастерской. На дальней стене ее был орган, который, как я позже узнала, Александр Васильевич сделал своими руками и прекрасно на нем играл. Мы пили у Куприных чай с сухариками. Несколько раз попадали к ним во время ледохода. Уходя, шли на набережную смотреть — Москва-река тогда еще замерзала. И бабушка жаловалась мне на жену Куприна, которая, как ей казалось, принимала нас недостаточно хлебосольно.
Фамилия другого художника, часто звучавшая дома, — Масютин. Знакомы они с бабушкой были с отрочества. С 1921 года Василий Масютин жил в Берлине. Стал выдающимся графиком. Я обожала разглядывать его иллюстрации к сказкам Пушкина. В 20–30-е годы между ними шла активная переписка. Об искусстве, о жизни, и не только. Вероятно, роман, не случившийся в юности, развернулся в письмах. Я думаю, для бабушки это была огромная опора и утешение. Как была возможна эта переписка в сталинские времена, когда письма из-за границы не доходили, а связи с иностранцами жестоко карались, я не понимаю, но так было.
Бабушка пишет: «Я виновата, что вся наша переписка, переписка, которая представляла огромный интерес, — я ее уничтожила. Была война, дом, где я жила, был полон врагов — меня ненавидели за то, что я жила в трех комнатах, так разве я могла сохранить их? Ведь за мною очередь моих детей… Когда в 1936 году всех арестовывали, пришли за моим сыном, сын был совсем мальчик, 17 лет, студент… Я лежала больная, входит ко мне офицер, спрашивает: письма из-за границы есть? Есть, говорю. А сама думаю, ну, кончено, сына взяли, и меня с ним. Я передала ему толстую пачку писем. Он сел к столу, вытащил несколько писем, прочел и с огромным уважением вернул мне все назад. Он понял, кто их писал».
Военное время Масютин провел в Берлине. После победы он был арестован советскими властями и больше года находился в лагере Заксенхаузен. Как только его выпустили, переписка возобновилась.
