Когда я приехал в сыпняке, Скворчиха хотела чуть не выселить меня с дачи. Скоро заболел ее сын тем же плюс воспалением легких. Скворцовы всегда, впрочем, меня подкармливали, когда я приходил с кошелками в Ялту.
Скворчиха угощала какао, какими-нибудь остатками вчерашнего и говорила потом К. Э., что не может видеть меня с сумкою, сердце разрывается.
Скворцы шикарно жили в «Джалите». Дочка веселилась с английскими офицерами. Совершенно искренно назову их буржуазной гнилью, паразитами всякого строя.
И они нами управляли. Впрочем, и доуправлялись.
Как-то часов в двенадцать с купанья зашел к Лукьяновым. Говорят, сегодня будет эвакуация больных. Я рассказал К. Э. Она решила ехать во что бы то ни стало.
Разрешение в местном морском отделе было труднее получить, чем из Симферопольского особого отдела. По случайности заместителем в морском отделе был матрос — просто человек. К. Э. в конце обещала бутылку портвейна. Пропуск на обратной стороне был нацарапан.
А портвейн мы так и не дали. Он пошел помогать капитану.
За двух цыплят совхозный кучер отвез вещи на мол. Уже темнело.
Больных погрузили. У мола толпилась куча татар. Было 6 августа старого стиля. По-видимому, байрам — молодежь была пьяна. Я предлагал за бутылку помочь перенести вещи. Никто не хотел. Даже Белял — брат Жеина — только пообещал и скрылся.
Капитан после портвейна указал грузить на нос, к арестантам. Я становился одной ногой на катер, другой на мол, одной рукой держался, другой бросал вещи.
В это время катер волнами отходил, ноги разъехались, надо было прыгать туда или туда. Особенно трудна была большая корзина. Часть вещей я отнес на руках. Последний раз пошла Ирина. Я нагрузил ей мешок на спину. Ирина медленно плелась у церкви. Я пришел на пристань. Ее нет. Я долго ждал. Пошел назад. Она вылезала из ограды.
Взошла луна. Совсем без сил я улегся у борта «Алушты». Вынул из кармана форшмак из пшеницы и ел без хлеба, но со смаком.
Катер тронулся прямо на Севастополь. Заблестела луна в дорожке от катера. Мягкие контуры дорогого Гурзуфа стали удаляться. Вот уже один Аю-Даг. Что-то впереди?..
До 1952 года мы жили в центре Москвы в Ермолаевском переулке в деревянном доме с печным отоплением. В коммунальной квартире на втором этаже у нас было три комнаты. Самая большая, угловая, с печкой и тремя окнами — бабушкина.
Посредине стоял огромный дубовый стол на массивных львиных лапах. До революции за ним обедали и принимали гостей, а сейчас все время работали. Мама по вечерам на нем кроила и шила для частных заказчиков. Бабушка расписывала или трафаретила задники для спектаклей Драматического театра Станиславского и, кажется, ставила на него этюдник, когда писала маслом. Писала она в основном для себя, почти всегда с натуры — преимущественно пейзажи и цветы.
На мольберт ставился холст, быстро делался набросок углем, а по окружности огромного стола выкладывались мешки. В каждом — гора лоскутов одного цвета, но разных оттенков и фактур — шелк, шерсть, бархат, атлас, тюль. Из крахмала варился клей. Отрезая от лоскутков кусочки величиной с мазок кистью, она приклеивала их на холст. Иногда целиком, но чаще прикрепив лишь чуть-чуть, легко. От этого цветы на холсте становились живыми. Это было не рукоделие. Это была настоящая живопись, только мазок делался не маслом, а лоскутом. Она тканью писала с натуры.
Когда дом в Ермолаевском пошел на слом и мы приехали в Измайлово, мы с ней отправились как-то к директору большого цветочного хозяйства на 16-й Парковой. Ксения Эрнестовна была немолода, одета неважно, но было в ней что-то, что вызывало почтение у окружающих. Сидя, как всегда, очень прямо, на краешке стула, она сказала: «Я — художник. Если вы позволите брать у вас цветы, я подарю вам картину». И нас стали совершенно бесплатно пускать на поле, покрытое длинными рядами флоксов, роз, ромашек, астр. Мы срезали огромные букеты и, завернув их во влажные простыни, везли на трамвае домой.
Я выросла среди ее картин, и мне казалось само собой разумеющимся, что иногда она работает не маслом, а тканями. Я думала, у всех такие бабушки.
Ксения Стюнкель выросла в семье, которую сегодня отнесли бы к среднему классу. Отчим, заменивший рано умершего отца, вышел в отставку в чине генерал-майора и руководил небольшой фирмой. В семье были няня, горничная и кухарка, но детей учили трудиться.
Замуж она вышла по любви, совсем молодой потеряла ребенка, а через несколько лет умер и муж.
Имея двоих детей от первого брака, она вышла замуж за моего деда Александра Николаевича Левашова в 1914 году. Левашов имел небольшое поместье или, скорее, хутор под Полтавой. Был очень образован. После революции он освоил профессию статистика, которая давала возможность путешествовать, много ездил по стране и много фотографировал, был прекрасным фотографом-любителем. У нас остались снимки Хорезма, Бухары и других экзотических мест, датированные 1924–1925 годами. А свои первые фотографии он сделал в 1903 году.
