После сражения, избавившись от щита, ангустиклавы и кольца, я добрался до первых отрогов Пангейских гор и остановился, лишь когда счел себя в безопасности.
Произошло это во втором часу ночи.
Я находился в горном ущелье, укрытый от пронизывающего северного ветра, на берегу небольшого ручья, который, насколько я понял, когда сориентировался, должен был впадать в реку Нест, отделяющую Фракию от Македонии. Начав располагаться на ночь, я обратился к богам с мольбой о том, чтобы звери, усмиренные Орфеем, не обрели вновь свою кровожадность.
Еды у меня никакой не было, и теперь, когда мой первый страх прошел, я ощутил острые приступы голода. Притупив его несколькими глотками воды из ручья, я отыскал под купой деревьев нечто вроде безопасного укрытия.
Думая о Бруте, о клятве, которой он обменялся с Кассием и которую Кассий, со своей стороны, исполнил, и моля богов о том, чтобы Брут не придерживался ее столь же непреклонно, я закрыл глаза в надежде уснуть.
Но сон — самый капризный из всех владык Олимпа. Крайне редко внимает он мольбам, которые ему адресуют, и лишь по собственной прихоти расточает свои благодеяния.
Так что посетил он меня лишь с большим промедлением, сопровождаемый целой свитой тревог, вздрагиваний и резких пробуждений. На рассвете я снова открыл глаза и снова пустился в дорогу, направляемый первыми лучами солнца.
Двигаясь все время на восток, я надеялся, что в конце концов обнаружу по правую руку от себя Абдерский залив, где должны были находиться наши корабли. И в самом деле, поднявшись на вершину какой-то горы, я увидел море, а на море — большое количество парусов.
Но чьи были эти паруса: нашего флота или флота триумвиров? Никакой возможности узнать это у меня не было. Накануне битвы прошел слух, что наш флот разгромил флот Антония и Октавиана, но, как, наверное, я уже говорил, новость эту восприняли как беспочвенный слух и никто в нее не поверил.
Я шел по тропе, которая, как мне казалось, должна была вывести меня к заливу.
Не проделав и тысячи шагов по этой дороге, я на одном из ее поворотов столкнулся лицом к лицом с каким-то бедняком. По цвету его лица и его рук я понял, что это рудокоп.
В Пангейских горах ведь и в самом деле находят обильные месторождения золота и серебра.
Я обратился к этому человеку и, пообещав ему хорошо заплатить, попросил его дать мне кусок хлеба и приют в какой-нибудь хижине в течение дня, а с наступлением вечера — проводника, который мог бы вывести меня к морю.
Что касается хлеба, то он не заставил себя ждать. Рудокоп порылся в котомке, которую он носил за плечами, и вынул оттуда кусок черного хлеба, вышедшего из печи, наверное, с неделю назад: то был его съестной припас на целый день.
Однако благодаря чувству голода хлеб этот показался мне свежим и вкусным.
Что касается приюта, то рудокоп мог предоставить мне кров, даже не заставляя меня сворачивать с дороги. Пройдя по той же тропе еще две лиги, я обнаружу его хижину, а в хижине — его жену и двух ребятишек.
Я расскажу женщине, что повстречался с ее мужем, что это он направил меня к своему жилищу и что в мои планы входит остаться на какое-то время в их хижине, а затем добраться до моря.
Что же касается проводника, способного отвести меня к Абдерскому заливу, то беспокоиться об этом мне не нужно: хижина рудокопа находится всего лишь в трех милях оттуда, и его жена, дочь рыбака, может послужить мне провожатой.
Я дал славному человеку золотую монету и продолжил свой путь.
Как он и говорил, я обнаружил хижину, женщину и двух ребятишек и оставался там с третьего до десятого часа дня.
С наступлением темноты мы вышли из дома и где-то через час были на берегу залива, в доме рыбака.
Там я к великой своей радости узнал, что новость о разгроме флота триумвиров была достоверной и что те суда, которые я видел издалека и на борту которых находились солдаты и продовольствие, принадлежали к флоту республиканцев.
У меня была надежда, что Брут, если ему удалось вырваться из вражеских рук, обретет убежище на кораблях своего флота и еще сможет противостоять на море Октавиану и Антонию.
