Пизавр, колония на берегу Адриатического моря, основанная Антонием, во время его пребывания на Самосе разрушилась вследствие землетрясения.
В Альбе мраморная статуя Антония в течение нескольких дней истекала потом.
Из «Гигантомахии» в Афинах воздушный вихрь вырвал скульптурное изображение Вакха и перенес его в театр. А ведь наряду с тем, что Антоний возводил свое происхождение к победителю Немейского льва и Лернейской гидры, он еще и похвалялся тем, что укладом жизни подражает Вакху, и по этой причине именовал себя новым Вакхом.
Та же буря, обрушившаяся на Афины, опрокинула статуи Эвмена и Аттала, на пьедесталах которых было выбито имя Антония, причем опрокинула только их, хотя вокруг было много других статуй.
Наконец, самое страшное предвестие проявилось на флагманском судне Клеопатры, звавшемся «Антониада». Ласточки свили на его корме гнездо, но внезапно прилетели другие ласточки, выгнали первых и убили птенцов.
Я видел все эти приготовления к войне, слышал все эти слухи и, признаться, нисколько не сомневаясь в удаче Октавиана, заранее оплакивал кровь, которой предстояло пролиться, ибо, оставляя в стороне союзников Антония, в предстоящей битве, как это уже случилось при Фарсале и Филиппах, римляне должны были сражаться с римлянами.
После смерти Помпея оставались Цезарь, Антоний, Октавиан, Брут и Кассий. После смерти Цезаря оставались Антоний, Октавиан, Брут и Кассий. После смерти Брута и Кассия оставались Антоний и Октавиан; но теперь, что Октавиан будет убит Антонием, что Антоний — Октавианом, тот, кто выживет, останется один, и на сей раз никто не будет оспаривать у победителя власть над миром.
И вот тогда я предпринял последнюю попытку примирить враждующие стороны, опубликовав свой седьмой эпод:
Но, как нетрудно понять, несколько стихотворных строк бедного поэта были чересчур слабой преградой на пути этого бушующего потока. Поток перевалил через нее и покатился в сторону Акция.
В это же самое время появились две мои новые оды: «О navis, referent…»[113] и «Pastor cum traheret…».[114] Обе они являются аллегориями и подсказаны теми событиями, какие потрясали тогда мир.
Первая не нуждается в объяснениях.
Вторая — это пророчество Нерея в связи с прелюбодейством Елены и Париса.
Нет нужды говорить, что любовная связь Антония и Клеопатры угрожала Риму бедами не менее страшными, чем те, какие обрушились на Трою вследствие похищения жены Менелая.
Эта вторая ода имела столь огромный успех, что осталась в памяти всех современников и, надеюсь, не будет совершенно неизвестна грядущим поколениям.
Между тем Октавиан, объявив войну не Антонию, а Клеопатре, что, благодаря хитрому политическому расчету, делало Антония всего лишь обычным военачальником на службе у иноземной царицы, отбыл, наконец, взяв с собой Мецената.
