Октавиан велел провести разведку местности и, основываясь на том, что донесли ему лазутчики и что полностью согласовывалось со словами раба, приказал устроить там засаду, чтобы захватить Антония. И в самом деле, Антоний чуть было не попал в руки тех, кто его подкарауливал. Они захватили солдата, который шел впереди него, освещая дорогу; однако Антоний, не уступавший в быстроте ног Ахиллу, обратился в бегство и скрылся.
В итоге было решено принять морской бой; но, дабы избавиться от кораблей, которые могли лишь мешать ему, Антоний распорядился сжечь все египетские суда, за исключением шестидесяти. Таким образом, он принес в жертву сто сорок египетских судов.
После этого на самые большие и самые лучшие из своих галер — от триер до кораблей с десятью рядами весел — он поместил двадцать тысяч солдат тяжелой пехоты и две тысячи лучников.
В этот момент какой-то начальник когорты, который двадцать лет сражался под начальством Антония и все тело которого было покрыто шрамами, горестно воскликнул, показывая ему одной рукой на свой меч, а другой — на свою иссеченную ранами грудь:
— О император! Почему ты не доверяешь этому мечу и этим ранам и все свои надежды возлагаешь на гнилое дерево? Предоставь финикийцам и египтянам биться на море, а нам дай землю, на которой мы приучены сражаться и умирать!
Но Юпитер, задумавший погубить Антония, лишил его разума. И потому Антоний, вместо того чтобы прислушаться к совету, казалось, вышедшему из уст самой Минервы, ограничился тем, что помахал рукой верному солдату, пытаясь подать ему этим жестом и сопровождавшей его улыбкой надежду, которой не было у него самого.
И в самом деле, все последнее время Антоний не был тем горячим, воинственным и находчивым человеком, каким его знали прежде.
В течение трех дней дул сильный ветер и море так бушевало, что о сражении не помышляли ни на той, на на другой стороне; на четвертый день, поскольку ветер стих, море успокоилось, и на пятый день флоты противников смогли двинуться навстречу друг другу.
Руководство вражеским флотом было следующим: Антоний и Публикола вели правое крыло, Целий — левое, а серединой командовали Марк Октавий и Марк Инстей.
Октавиан предоставил командование своим левым крылом Агриппе, а себе оставил правое крыло; серединой командовал Аррунций.
Что же касается сухопутных сил, то армией Антония командовал Канидий, армией Октавиана — Тавр.
Обе армии построились на берегу в боевой порядок, но пребывали в неподвижности, понимая, что они здесь лишь зрители битвы, которой предстоит решить судьбы мира.
Напоследок еще одно предзнаменование добавило уверенности Октавиану: выйдя рано утром из палатки, чтобы еще до рассвета осмотреть свой флот, он встретил какого-то человека, погонявшего осла, и поинтересовался его именем.
Погонщик узнал Октавиана и весело ответил ему:
— Цезарь, меня зовут Эвтих, а моего осла — Никон.
На греческом языке «Эвтих» означает «Счастливец», а «Никон» — «Победитель».
Вот почему, украсив после своей победы это место рострами захваченных им кораблей, Октавиан поставил там две скульптуры, смысла которых, без данного мною разъяснения, нельзя было понять: одна из них изображала осла, другая — погонщика. Обе они были из бронзы.
Сев в лодку, Октавиан направился к своему правому крылу и оттуда, устремив взгляд в пролив, с удивлением увидел, что вражеский флот не двигается с места, как если бы стоял на якоре.
Тем не менее издалека он мог видеть Антония, который тоже объезжал на лодке строй своих кораблей, призывая солдат сражаться неотступно, как если бы они были на суше, — впрочем, действовать так им позволяла тяжесть их судов, — и приказывая кормчим не совершать никаких маневров, ввиду того, что выйти из гавани и войти в нее было чрезвычайно трудно и казалось разумнее оставить эти опасности на долю врага, чем подвергаться им самим.
Однако в шестом дневном часу, когда поднялся свежий ветер с моря, Антоний, видимо, забыл о своих утренних благоразумных наставлениях, и левое крыло его флота пришло в движение.
Поговаривали, впрочем, что Антоний никакого отношения к этому маневру не имел и что ответственны за него были солдаты и командиры кораблей, которые, посчитав позором дожидаться атаки, решили начать ее сами, надеясь на громадные размеры и прочность своих судов.
Обрадовавшись этому маневру, которого никак нельзя было ожидать, Октавиан приказал своему правому крылу дать задний ход, чтобы предоставить Антонию полную возможность ввязаться в бой, и приготовился окружить с помощью своих проворных и легких судов плавающие крепости Антония, из-за своей чрезмерной тяжести и нехватки гребцов неспособные умело маневрировать.
