Затем Антоний призвал к себе все войска, какими он мог располагать. У него было восемьсот кораблей, двести тысяч пехотинцев, двенадцать тысяч конников. Цари Киликии, Каппадокии, Пафлагонии, Коммагены и Фракии явились к нему лично. Цари Понта, Аравии, Иудеи, Галатии и Мидии прислали ему подкрепления.
Объяснялось это тем, что дело Антония было делом всего варварского мира.
Когда все эти войска собрались, Антоний и Клеопатра отплыли на Самос, куда заранее были созваны все певцы и все актеры державы. И в то время как весь остальной мир оглашался стонами и рыданиями, этот единственный остров пробуждался и засыпал среди игр, празднеств, пения, под звуки флейт и кифар. Все цари из свиты Антония устраивали роскошные пиршества и зрелищные действа, длившиеся до рассвета; наконец, каждый город ежедневно посылал туда по быку для торжественных жертвоприношений.
Тем временем два друга Антония, Тиций и Планк, покинувшие Антония вследствие каких-то распрей с Клеопатрой и присоединившиеся к Октавиану, осведомили его о содержании завещания Антония, распоряжения которого были им известны. Поскольку в силу своего характера распоряжения Антония были способны нанести последний удар по тем остаткам популярности, какие он еще мог сохранять в Риме, Октавиан потребовал у. весталок выдать ему это завещание, переданное им на хранение. Весталки ответили отказом, и тогда Октавиан забрал его силой, проглядел его самолично, отмечая в нем те места, какие при оглашении должны были произвести наибольшее впечатление, затем собрал заседание сената и велел зачитать на нем завещание прилюдно.
И хотя, что было чем-то неслыханным, в своем завещании Антоний распорядился, чтобы его тело, если он умрет в Риме, пронесли в погребальном шествии через Форум, а затем отправили в Александрию и передали Клеопатре, это оглашение завещания еще живого человека произвело, против ожидания Октавиана, дурное впечатление.
Друзья Антония обратили этот момент общего негодования в его пользу, послав к нему человека, которому, как все знали, он должен был доверять, ибо тот всегда стоял на его стороне. Звали этого человека Геминий. Геминию было поручено заклинать Антония не идти дальше по кощунственному пути, на который он встал, и заявить ему, что в тот день, когда он будет объявлен врагом римского народа, у него не останется в Италии ни одного друга.
Геминий отбыл и прибыл на Самос. С первого взгляда Клеопатра заподозрила, что он приехал действовать в интересах Октавии, и делала все возможное, чтобы помешать ему поговорить с Антонием, всячески оскорбляя его нарочитым презрением, сажая в дальнем низком конце пиршественного стола и обращаясь к нему лишь для того, чтобы поднять его на смех. Но ничто не могло вывести Геминия из терпения, и он сносил оскорбления и насмешки, даже не жалуясь, в надежде сохранить возможность рано или поздно поговорить с Антонием.
Но однажды, во время обеда, побуждаемый Клеопатрой, Антоний через весь стол потребовал, чтобы Геминий прилюдно сказал, с какой целью он приехал на Самос.
— Я приехал, чтобы поговорить с тобой, — ответил Геминий, — но то, что мне надо сказать тебе, обычно обсуждают не за обеденным столом. Однако могу сказать тебе прямо сейчас, без всяких отлагательств, что дела шли бы лучше, будь Клеопатра в Египте, а не здесь.
Несколько дней спустя, так и не сумев побеседовать с Антонием с глазу на глаз и чувствуя, что его влияние никогда не возьмет верх над влиянием Клеопатры, он незаметно покинул Самос и отплыл в Рим. Следом за ним уехали Марк Силан и Деллий, тот самый, что написал историю войны Антония против парфян, в которой он участвовал лично.
Всякому встречному и поперечному он рассказывал, будто бы лекарь Главк предупредил его о том, что Клеопатра задумала отравить его, поскольку однажды он заявил во время ужина:
— По правде сказать, нет ничего удивительного в том, что нас здесь потчуют кислятиной, в то время как Сармент в Риме пьет фалернское.
Заметим, что Сармент, против которого восставал Деллий, это тот самый Сармент, вместе с кем я совершал поездку в Брундизий и кто снискал расположение Октавиана благодаря своему смазливому лицу.
Так что война была неизбежной. Всем силам, которые Антоний стянул к себе, Октавиан мог противопоставить лишь двести шестьдесят кораблей, восемьдесят тысяч пехотинцев и двенадцать тысяч конников.
Однако все знамения были зловещими для Антония.
Еще прежде, во время свадьбы с Октавией, а позднее во время встречи в Брундизии, когда Антоний играл с Октавианом либо в кости, либо в какую-нибудь иную игру, он без конца оказывался в проигрыше. В итоге некий прорицатель, приехавший из Египта в свите Клеопатры, сказал ему однажды:
— Антоний, твой дух страшится духа Октавиана.
Теперь к этим прежним знамениям добавились новые предвестия, не менее рокового характера.
Когда Антоний находился в Патрах, молния обрушилась на тамошний храм Геркулеса и сожгла его. То было дурное предзнаменование, ведь Антоний притязал быть потомком этого бога.
