Во время сражения флот сопротивлялся долго и к десятому часу еще держался, но, теснимый со всех сторон и обдуваемый встречным ветром, все же был вынужден сдаться. Людские потери оказались не так велики, как можно было предположить: погибло лишь пять тысяч человек; зато в своем официальном донесении Октавиан сообщил о трехстах захваченных кораблях.
Долгое сопротивление флота объяснялось тем, что большая его часть не знала о бегстве Антония, а когда о нем стало известно, не хотела этому верить. И в самом деле, разве можно было поверить, что полководец, проведший жизнь среди испытаний и превратностей войны, подло обратился в бегство в самом начале морского сражения, когда у него оставалась нетронутой сухопутная армия из девятнадцати легионов и двенадцати тысяч конников.
Доказательство же, что он мог рассчитывать на эту армию, состоит в том, что, ожидая каждую минуту появления своего полководца, она целых семь дней оставалась под командованием Канидия, причем ни один солдат не покинул лагерь, и нисколько не принимала в расчет письма, которые посылал ей победитель, желая переманить ее на свою сторону.
Однако к концу седьмого дня, ничего не понимая в этом исчезновении Антония и полагая, что одна лишь смерть могла заставить его отсутствовать и хранить молчание, Канидий воспользовался ночной темнотой и в свой черед скрылся.
Оставшись без полководца и без легата и видя себя брошенными и предоставленными самим себе, солдаты сдались Октавиану.
Октавиан отправил в Рим гонцов с известием о своей победе, а сам отплыл в Афины.
Один из гонцов, отправленных в Рим, привез мне письмо от Мецената. Я ответил ему своим девятым эподом:
Прибыв в Афины, Октавиан не только простил греков, вина которых в оказанной ими помощи Антонию заключалась лишь в том, что они уступили силе, но и, видя города Аттики в настолько бедственном положении, что у них не осталось ни денег, ни рабов, ни вьючного скота, раздал им остатки сделанных для войны хлебных запасов.
Что же касается Антония, то, высадившись в Африке, он из Паретония отправил Клеопатру в Египет, а сам остался блуждать в пустыне, словно бродяга, пытаясь закалить свою душу в глубоком уединении. С ним остались лишь два его друга, грек и римлянин. Грек — это ритор Аристократ, а римлянин — тот самый Луцилий, о преданности которого я рассказывал в связи с битвой при Филиппах, где он хотел пожертвовать собственной жизнью, чтобы дать Бруту время бежать. Он был помилован тогда Антонием и с того времени, в благодарность, сохранял, что так редко встречается в наше время, непоколебимую верность ему, верность, которой придерживался до конца его жизни.
Когда Антонию стало известно, что Канидий покинул свою армию и армия эта сдалась Октавиану, он хотел покончить с собой. Однако два его друга вырвали у него из рук меч, который он уже приставил к своей груди.
Но тотчас же, осознавая, что с того момента, как его армия влилась в армию Октавиана, Клеопатра осталась без защиты, он поспешил отправиться в Александрию.
Он застал там царицу занятой грандиозным начинанием.
Как известно, перешеек длиной в триста стадиев отделяет Внутреннее море от Индийского моря, а точнее, от того узкого залива Индийского моря, который под именем Красного моря вклинивается вглубь суши.
Так вот, Клеопатра задумала волоком перетащить через этот перешеек свои корабли, нагрузив их всеми своими богатствами, добраться на этих кораблях до какой-нибудь дальней земли и, подобно Дидоне, основать там какую-нибудь новую колонию. (Что же касается Антония, то он еще по прибытии к мысу Тенар раздал своим друзьям все, что у него было по части золота, драгоценностей и золотой и серебряной утвари.) Но, поскольку аравитяне из окрестностей Петры сожгли и разграбили первые же суда, преодолевшие перешеек, Клеопатра отказалась от своей затеи и ограничилась тем, что приказала охранять главные подходы к Египту.
Что же касается Антония, то, говорят, общество мужчин и даже той женщины, которую он так любил, стало для него невыносимым. Он соорудил вблизи маяка дамбу, уходящую далеко в море, и на ней построил себе дом, намереваясь провести там остаток жизни.
Именно туда к нему однажды явился какой-то человек, покрытый дорожной пылью и разбитый усталостью; Антоний с трудом узнал его: этому человеку пришлось назвать себя, чтобы он понял, с кем разговаривает.
А разговаривал он с тем, кто командовал его сухопутной армией, с тем, кто в течение семи дней ждал от него известий и, так и не дождавшись его появления, скрылся в ночи.
От Канидия он узнал об измене Ирода, царя Иудейского, и других своих союзников, которые один за другим заключили мир с Цезарем Октавианом.
