Делил ли он людей в зависимости от объема и качества их знаний? Нет, тут, пожалуй, зависимости не было – относился он ко всем одинаково ровно. Это если говорить о том, насколько уважительно он к тому или другому относился. Другое дело, что глубина общения, та уже определялась интересом к этому человеку и к тому, чем он занимался, но я думаю, что и тут, прежде всего, играло роль то, порядочным ли был в глазах дяди Влади этот человек или непорядочным. А еще у него и у круга близких ему людей была такая формула – приличный это человек или неприличный. И я помню, что при встречах с Петром Андреевичем Зайончковским или Юрием Михайловичем Лотманом, когда речь заходила о каком-то еще незнакомом человеке, то один из вопросов был таким: ну, а как этот человек – приличный? И им не надо было объяснять друг другу, о чем идет речь. Это была некая, давно взятая ими за основу определения образа человека формула. И означала она, что нравственные законы, определяющие, что можно, а что нельзя, никто не отменял.
И помню, что некие неписаные обязательства, из которых вытекала ответственность, я испытывал перед дядей Владей всегда. И когда передо мной вставали какие-то трудности нравственного порядка, у кого этого не бывает, то мнение ВМ по этому поводу было для меня всегда чрезвычайно важным.
Для специалистов по русской военной истории одними из наиболее высоко ценимых справочных книг предреволюционного времени были справочники Императорской главной квартиры, изданные под редакцией Шенка. Каждый из томов был посвящен конкретному роду войск. Были тома – «Гвардия», «Армейская пехота», «Армейская кавалерия», «Инженерные войска» и так далее. И Владислав Михайлович тщательно их подбирал. Эти справочники издавались не одним изданием, более позднее было, естественно, более полным, исправленным, и если дядя Владя доставал второе издание, то первое он передавал моему деду – автографы на книгах нашей семейной библиотеки свидетельствуют о неоднократности таких передач. Таким образом, библиотеки, которые составляли себе дядя Владя и мой дед Борис Афанасьевич в некоторые моменты отчасти напоминали сообщающиеся сосуды. Справочная литература, особенно по вопросам русской военной истории, была для обоих предметом особенного внимания и особенного поиска. И когда после смерти дяди Влади ко мне перешли справочники Шенка из глинковского дома, то, совмещенные с дедовскими, они составили комплект практически полный или почти полный. Говорю «почти», потому что одной книги из этого комплекта, как я ее ни искал, найти нигде и никогда я все же так и не смог.
Отсутствие в комплекте этой единственной книги казалось странным, почти необъяснимым. Поскольку постоянное пользование справочниками Шенка было в течение многих лет обычным делом для В. М., а теперь пользование ими сопровождает и мою работу, и тоже много лет, то я терялся в догадках. Книга не просто отсутствовала. То, что ее нет, невольно воспринималось, как пропажа тома из полного собрания сочинений или даже как вырванные страницы из любимой книги. Ну не могло так быть, думал я, чтобы на богатейших книжных развалах 1920-х годов дядя Владя, профессионально высматривая книгу за книгой, не нашел бы ее… Ну не могло так быть. Куда же она потом делась? Зачитали? Но так тоже не могло быть. Каждая книга Шенка – это узкопрофессиональный справочник, а на момент издания наиболее полная энциклопедия сведений по данному роду войск. Такая книга для человека, к которому ежедневно, если не ежечасно обращаются за справками по военной истории (а В. М. был именно таким человеком), это не просто книга, а что-то вроде профессионального инструмента консультанта, своего рода камертон. Дядя Владя, при всей его широте и доброте, дать такое на вынос не мог… Значит, «зачитать» не могли. Так где же эта книга?
И название этой недостающей книги, можно сказать, бросилось мне в глаза, когда в «Блокаде» Владислава Михайловича я прочел об эпизоде, связанном с капитаном Меснянкиным. Историю исчезновения книги с голубым корешком, на котором стояла надпись: «Казаки» – мне суждено было узнать именно там…
Имя ленинградского художника Александра Александровича Труханова (1880–1942), превосходного графика, обладающего, кроме основательных познаний в истории, еще и замечательным вкусом, было хорошо известным в 1920–30-е годы в кругу ленинградских музейщиков и библиофилов. Это имя упоминается в нескольких каталогах и справочниках, изданных в первой половине 1930-х годов.
