В папке большого формата оказалась великолепная с графической точки зрения иллюстрированная рукописная история рода Трухановых… Это огромная, многолетняя, хотя и незавершенная работа – она содержит более сотни листов (соответствующих современному размеру А3) текстов, исполненных от руки, с многочисленными, рисованными тушью и акварелью заставками, концовками и иллюстрациями. В рукописи масса изображений гербов, родословных росписей, грамот, патентов, дипломов, исследования и своды данных об отдельных представителях рода от конца XVIII века до начала XX. Но эта работа – огромная и уникальная – требует отдельного не только описания, но и «показа», графические ее достоинства таковы, что только словесным образом дать о ней достаточное представление не представляется возможным.
Быть может, не лишним будет добавить здесь только то, что в предреволюционных адрес-календарях в Петербурге значатся лишь двое Трухановых мужского рода. Это, очевидно, отец и сын – отставной генерал-майор Александр Демидович (или Дементьевич) и коллежский асессор Александр Александрович.
По работам, которые остались от Александра Александровича Труханова, и по тому, что пишет о нем дядя Владя, мы, вероятно, хотя бы отчасти можем представить себе внутренний образ этого художника и человека. И судя по всему – погруженность в русскую военную историю, несомненное ощущение конца своей семейной цепочки, совпавшее с изломом всего привычного, – все это могло породить в такого рода человеке потребность соткать свой индивидуальный способ ухода от действительности, ухода в свою – «рукописно-графическую» страну.
Такая страна и хранится в той папке. Это прошлое, дорисованное воображением. Прошлое, заменяющее будущее.
Это было в начале 70-х. Мне позвонил Владислав Михайлович – то ли он был в Доме творчества в Комарове, то ли прихварывал, но, как бы там ни было, позвонив, он сказал мне, что из Москвы приехал Петр Андреевич Зайончковский со своим аспирантом и им надо бы показать в Эрмитажном хранилище мундиры Милорадовича и Николая I, в которых те были 14 декабря на Сенатской площади. Мол, Петр Андреевич, считает, что это будет очень полезно для его ученика, который занимается декабристами. И что он, В. М., договорился о таком показе с заведующим русского отдела (В. М. тогда уже не работал), хранителем, а меня просит просто чисто технически встретить Зайончковского на Малом подъезде, оформить пропуск, а затем провести в хранилище и показать эти мундиры, поскольку Коршуновой, которая занимается их хранением, тоже почему-то в этот день не было.
Я вышел, как было условлено, на Малый подъезд, Петр Андреевич познакомил меня со своим учеником, это был Сергей Мироненко (с которым мы с тех пор дружим), и мы пошли смотреть мундиры. По дороге к хранилищу у нас с Сергеем возник разговор, который иначе, нежели разговором двух молодых петухов, и назвать-то нельзя. Мы в какие-то считанные минуты сошлись во мнении об относительности подвига декабристов, мол, как ни говори, рассуждали мы, а декабристы – это люди, которые нарушили присягу, и тому подобное. Реакция Петра Андреевича при этом была реакцией старого льва или тигра, когда тот лежит, а около него резвится молодняк. И лев когда хвостом, а когда и лапой отодвигает этих котят в сторону. Петр Андреевич так же миролюбиво, не вдаваясь с нами в споры, что-то нам отвечал, а мы, явно еще друг перед другом рисуясь, рассуждали, в восторге от своей прогрессивности, – вот, мол, все эти офицеры, которые давали присягу, вместо того… и т. п.
А потом мы пришли в хранилище тканей, где по штангам на вешалках висят мундиры, и достали эти два, которые, кажется, уже были заранее приготовлены. Мундир Милорадовича общегенеральский, темно-темно-зеленого цвета, почти черного. Верхней одежды офицеры в строю тогда не надевали, то есть на Милорадовиче, несмотря на середину декабря, никакой шинели не было, лишь мундир, и, поскольку Милорадович в нем был и убит, все внимание гостей на этом мундире и сфокусировалось. И по расположению отверстия от пули и пятну крови сразу становилось понятно, что в Милорадовича стреляли сзади. Это обоих гостей поразило.
Вот в чем сила и убедительность подлинных вещей. Повторяю, что поражен был не только Мироненко, но и сам Зайончковский, всю долгую жизнь занимавшийся русской историей XIX века. То, что Каховский выстрелил в Милорадовича, знают все. Выстрел есть выстрел. Но что выстрел был сделан сзади, в спину, чисто психологически создает совершенно иную картину, нежели та, что нам привычна, совершенно иной сюжет. И этот мундир с залитой кровью левой частью спины вызывал крайне неприятное ощущение, которое, надо сказать, впрямую подверсталось к нашему предшествующему разговору.
