И еще я припоминаю, что на дореволюционном рисунке, изображающем сцену с выстрелом Каховского, так это и изображалось – Каховский стреляет сзади, в спину Милорадовича, и тот откидывается назад… Это потом, когда декабристов у нас канонизировали, Каховского переместили, чтобы он стоял перед Милорадовичем, а не за спиной…
Однако некоторые музейные экспонаты порой превращается в вещественные доказательства.
Для меня же главное из того дня было то, что мы познакомились тогда с Сергеем, с которым так наивно, но очень горячо и согласно принялись рассуждать об этике, чести и других высоких чувствах… Мы были страшно довольны собой, довольны друг другом, обоюдно довольны своими неподкупными суждениями. Петр Андреевич, повторяю, нас окорачивал, видимо отлично при этом понимая, что всякому возрасту свойственны свои особенности… Мы же с Сережей Мироненко, который сейчас возглавляет Государственный архив Российской Федерации, с тех пор и дружим, этому уже тридцать лет.
А Петр Андреевич Зайончковский в тот раз, вероятно, меня запомнил не вполне, во всяком случае, не более чем одного из людей моего возраста, которых, наверно, и в Москве около него крутилось достаточно. Быть представленным ему, фактически, заново мне еще предстояло.
С Владиславом Михайловичем Глинкой меня познакомил мой учитель, профессор исторического факультета Московского университета Петр Андреевич Зайончковский. Возможно, это было осенью 1974 года, когда Петр Андреевич приехал в Ленинград, чтобы отметить свое семидесятилетие. Ему хотелось встретить юбилей среди друзей, которых он любил и которые отвечали ему тем же. А может быть, это было в другой раз. В семидесятые годы Петр Андреевич часто бывал в Ленинграде. Он много работал в Центральном государственном историческом архиве, собирая материал для своей очередной книги, посвященной истории российской бюрократии XIX века. Одновременно разворачивалась работа над библиографией «История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях современников», грандиозный труд, вокруг которого Петру Андреевичу удалось сплотить замечательный коллектив библиографов, в том числе и сотрудников «Публички», как для краткости называли Ленинградскую Государственную публичную библиотеку имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Я же в то время, окончив в 1973 году исторический факультет и поступив в аспирантуру к Петру Андреевичу, тоже часто бывал в Ленинграде, собирая материал для своей кандидатской диссертации.
Те, кто близко знал Петра Андреевича, наверняка помнят, как он любил знакомить своих учеников с коллегами и друзьями, которых он ценил и уважал за их профессиональные и человеческие качества. Он был свято убежден, что, поскольку порядочных людей на свете, особенно среди гуманитариев, не так уж много (а в том, что его ученики люди порядочные, сомнений у него не было), они непременно должны знать друг друга. Хорошо помню тот вечер, когда я впервые вместе с Петром Андреевичем переступил порог квартиры Владислава Михайловича на улице Халтурина. Свернув с улицы в ворота дома № 11 и пройдя дворами, мы попали в большую квартиру, расположенную на первом этаже. Не помню уже деталей обстановки, но обаяние старой петербургской квартиры осталось у меня в памяти на всю жизнь. Как и облик хозяина, который поразил меня своей простой и в то же время совершенно завораживающей манерой общаться, великолепным русским языком, наконец, стройной фигурой, не потерявшей, несмотря на возраст, военной выправки и статности. Разговор, естественно, касался исторических сюжетов. Владислав Михайлович рассказывал о своих встречах с В. В. Шульгиным, который, вернувшись из эмиграции,[2] хотя и жил во Владимире, но бывал и в Ленинграде в этой самой квартире. Сейчас уже трудно себе представить, как чудно мне было слышать рассказы о человеке, который был, скажем, свидетелем отречения Николая II и всего несколько лет назад сидел в кресле хозяина дома. Шульгин был уже очень пожилым человеком, и, как рассказывал Владислав Михайлович, несколько раз попросив прощения, на десять минут засыпал, накрыв лицо платком, а затем, проснувшись, продолжал как ни в чем не бывало свой рассказ. Именно от Владислава Михайловича я впервые узнал, что отречение брата Николая II, великого князя Михаила от трона до решения Учредительного собрания было подписано на той же Миллионной улице в доме князя Путятина. Нужно ли говорить, насколько все эти сюжеты были далеки от магистрального направления советской исторической науки. Глинка рассказывал о том, как он работал до войны в Грузине, имении Аракчеева. Говорил о каменных домах, которые Аракчеев строил для военных поселенцев, сохранившихся до наших дней, хотя само имение было разрушено во время войны.
