Роль огромного углового дома на углу 9-й линии и Среднего проспекта, как поставщика сюжетов, так или иначе связанных с жизнью родственников и близких к ним людей, на сказанном не заканчивается.
Лет пятнадцать назад, разбирая оставшиеся ненапечатанными воспоминания дяди, я наткнулся на страницы, посвященные невеселому финалу жизни крестного отца В. М., председателя Старорусской земской управы восьмидесятилетнего Владислава Владиславовича Карцева, который в конце 1920-х годов переселился из Старой Руссы в Ленинград. Комнату Карцеву «со всей обстановкой» предоставил в своей большой квартире один из его дальних родственников – инженер Грюнман. Всего же братьев Грюнманов, по словам В. М., было трое, все были инженерами, и до революции у них были свои дачи на Рижском взморье. Того из Грюнманов, который приютил В. В. Карцева, звали Павлом Ивановичем. С женой и сыном Павликом он жил (мемуары дяди характерны точными привязками) на углу Среднего пр. В. О. и 9-й линии. Стоп! Это же тот дом, где жила семья Марковых, подумал я (другой-то угол – табачная фабрика). Совпадение? Да как это может быть! Я позвонил четвероюродному брату, Косте Маркову. Не говорит ли ему что-нибудь фамилия Грюнманов, в квартире которых в 1936 году умер Карцев?
– А то, как же! Квартира напротив нашей по второй лестнице… К бабушке Ляле (Елена Алексеевна Маркова) эти Грюнманы часто заходили…
И я услышал еще одну блокадную историю. Ее, конечно, следовало бы поместить как дополнение к «Блокаде» В. М.…
Васильевский Остров, поздняя осень 1941 года (видимо, ноябрь, электричество, хоть и с перебоями, но в дома еще подают). Во время воздушного налета огромная бомба попадает в многоэтажный дом на 6-й линии. Взрыв был такой, сказал Константин Андреевич, что даже их огромный дом – от места падения бомбы метров триста – словно подкинуло. От этого сотрясения с окон квартиры Грюнманов сорвались и упали светонепроницаемые шторы. Но свет в комнатах продолжал гореть, и Грюнманов тут же арестовали.
О том, что они арестованы, стало известно от соседки Грюнманов, которая наведывалась в их квартиру, оставшуюся не закрытой. Марковы, к тому времени занимавшие часть своей бывшей квартиры, жили через стенку с семьей гидробиолога Поллона. Хлеб, сказал Костя, кажется, уже выдавали по низшей норме, и соседка Грюнманов принесла детям Поллонов и ему (было ему 11 лет) жареные мясные котлеты. Позже Костя узнал, что котлеты были приготовлены из жирного кота, оставшегося после Грюнманов.
– Сколько лет прошло – не могу слышать запах даже крольчатины, – сказал Константин Андреевич.
Я спросил у него, инженером какой специальности был Грюнман.
– До революции, кажется, в какой-то телефонной компании, потом тоже вроде был связан с телефонией…
Фамилия немецкого происхождения, профессионал-связист, подавал световые сигналы во время вражеского налета… Дачи в остзейских дюнах, которыми до революции владели Грюнманы, кажутся в настоящем сюжете уже перехлестом. Такого набора улик могло хватить не на одну семью. О судьбе братьев Павла Ивановича – Иване Ивановиче и Викторе Ивановиче Грюнманах, которые жили, судя по справочнику, около Князь-Владимирского собора, ничего узнать не удалось.
Ни одного человека с фамилией Грюнман в списке жителей Петербурга сейчас не числится.
В последние годы жизни дяди мне случалось время от времени сопровождать его на вечерней прогулке, и несколько раз мы заходили к Пиотровским, которые жили совсем поблизости. Заходили мы всегда ненадолго, и, хотя визиты эти никакой деловой нагрузки не несли, всякий раз Владислав Михайлович и Борис Борисович друг к другу, можно сказать, прилипали. Предметом их разговора было, конечно, что-нибудь, касающееся Эрмитажа. В том, что исключительно об Эрмитаже говорил действующий его директор, ничего удивительного нет, но я, признаться, всякий раз удивлялся, что дядя, который к тому времени уже более полутора десятков лет не работал в Эрмитаже, продолжал быть в курсе всего, чем жил его Русский отдел. Территориальная близость к Эрмитажу – дядя жил на Миллионной, 11, – такой контакт, конечно, отчасти объясняла. Но и позже, когда он переселился на улицу Чайковского, ничего не изменилось. Впрочем, особенно запомнилась мне как раз такая их встреча, которая к эрмитажным делам никак и не относилась.
Когда в тот вечер дядя мне позвонил, чтобы я пришел, он уже явно был взвинченным. От моих вопросов он отмахнулся, и когда мы встретились, но его, чувствуется, прямо распирало. И как только мы вышли на улицу, он сразу же повернул в сторону дома Пиотровских. Так быстро он давно уже не ходил. Рипсиме Михайловна, жена Бориса Борисовича, открывшая нам, видя, что Владислав Михайлович задыхается, сразу предложила ему сесть, затем в прихожую вышел Борис Борисович. Дядю провели в комнату, усадили в кресло. Бледный, в испарине, он, лишь отпустила одышка, задал Борису Борисовичу вопрос довольно странный – не приходил ли к тому сегодня «этот идиот».
