Хозяйственный флигель снесли во время капитального ремонта дома, в середине 1970-х. И коллекцию, пролежавшую в тайнике пятьдесят лет, нашли. Никаких официальных сообщений об этом не было, к Марковым, переселенным на время ремонта во временный фонд, никто не обращался, но между бывшими жильцами волнами прошел слух. Найдены драгоценные камни, золото, платина… Да еще сколько! Марковы сочли благоразумным ничего не разузнавать.
Пересказывая подобный сюжет в книге, посвященной Владиславу Михайловичу Глинке, хочется дать этому обоснование, более убедительное, нежели то, что он заполняет паузу в ожидании прихода такси…
Но разве одна из магистральных нитей жизни старого горного инженера не является словно бы специально протянутой к самому смыслу нашей книги? Разве подобно В. М. Глинке, который был хранителем в музее, в другой сфере и другой плоскости задачу подобного рода добровольно не взял на себя и К. В. Марков? Ведь не может быть никакого сомнения, что, будучи высоким профессионалом и десятилетиями создавая собрание редчайших ископаемых, должных иллюстрировать привлекательность любимой профессии, Константин Викторович передал бы свою коллекцию в музей Горного института. Специальный курс, который он разработал для обучения своей профессии, был назван им «Искусством геологоразведки». Словом «искусство», которое должно было указать отличие от прежнего взгляда на эту профессию, как на «ремесло», «дело», «обыденное занятие», он все, что хотел сказать о любимом деле, то и сказал.
Константин Викторович Марков умер в марте 1925 года.
За несколько месяцев до того местом его трудов и консультаций был Чиатурский марганцевый район. То было недолгое время разрешения в РСФСР иностранных концессий. К выгодным месторождениям приценивались англичане, вокруг Чиатуры кружились представители американского банка Гарримана. Незадолго до того Гарриман уже приобрел контрольный пакет акций на разработку свинцовых и цинковых руд в Верхней Силезии. Чиатура же давала в те годы около 40 % мировой добычи марганца. Лакомого куска подобной привлекательности на рынке рудных разработок, вероятно, тогда в мире не существовало. Константин Викторович был опытнейший специалист, эксперт, именно его уполномочивали контактировать с иностранцами. Страна, так считалось в эти годы промежутка между военным коммунизмом и коллективизацией, остро нуждалась в концессионных договорах с иностранцами. Какова была роль К. В. Маркова в том, что банк Гарримана в 1925 году заключил концессионный договор на Чиатуру? Теперь этого уже никто не скажет хотя бы потому, что договор, заключенный на 20 лет, был разорван через три года, и иностранные горнодобытчики опрометью побежали из России. Начиналось «шахтинское дело», завершившееся десятком расстрельных приговоров… Если бы Константин Викторович Марков был к 1928 году жив, привлечения по этому процессу ему было бы не избежать.
Урал, 1910-е гг. К. В. Марков среди геологов
К. В. Марков
П. А. Глинка
А. К. Марков
Полностью ли понимал старый горный инженер, куда неудержимо поворачивается хозяйственный организм огромного и становящегося все более тоталитарным государства? Ощущал ли тревогу? Но если не понимал и не ощущал, то по какой причине, уже пережив голод, разгул грабежей и бессудных расправ 1918–1920 годов, он в 1925 году вдруг замуровывает в тайник свою любимую и явно предназначенную для педагогических целей коллекцию? Хочет передать ее сыну, тоже горному инженеру и, добавим, впоследствии также преподавателю Горного института? Но почему не прямо, а в виде клада? Хочет, чтобы сын что-то переждал, дождался иных времен?
Силы у Константина Викторовича, видимо, были на исходе… Платина и золото, гранаты и бериллы доехали только до дровяника, чтобы через полвека исчезнуть в мутном растворе ремонтников дома и тех органов, которые занимались, в частности, дальнейшей судьбой кирпичей золота, найденных в кладке Гостиного двора.
Всех этих подробностей дядя Владислав Михайлович не знал. Знал он лишь о том, что старый горняк перед смертью отвел беду от семьи.
И уезжая на такси от памятного ему дома, дядя, которому было к восьмидесяти, не исключено, вспоминал и о том, что нечто подобное поступку старого горняка пришлось в свое время совершить и ему. Должно быть, это произошло в конце тридцатых. Вероятно, повторялось и потом, уже после войны, когда стала свиваться и развиваться спираль «Ленинградского дела».
В дядином архиве нет дневников, записных и адресных книжек тридцатых и сороковых годов. Нет и писем к нему, написанных до середины пятидесятых. Писем, относящимся к годам последующим – многие сотни, если не тысячи. Связки, коробки, пачки… Это – вал. От предшествующих лет – отдельные конверты, единичные листочки, да и то лишь от тех, кого уже не было к 1950-му в живых. От тех, кому уже не навредишь.
На камнях и слитках не было написано ни имен, ни адресов. Если бы в 1920-х до драгоценностей докопались, опасность грозила лишь владельцу дровяника. И потому он счел возможным их только спрятать.
