По его мнению, немаловажным в таком желании служить в карательных органах было подсознательное ощущение компенсации за вековую униженность, ответ на имперскую политику. По территории Латвии – в прошлом Курляндии, Ливонии, Лифляндии – несколько веков прокатывались иноземные волны. Немцы, датчане, шведы, поляки, русские… Тем более, зная об истории этой территории, совершенно недопустимо было придавать карательным командам национальную окраску. А у нас ведь десятилетиями как похвала звучали слова – «латышские стрелки»… Но ведь для тех, кто помнит те годы, – это холодные белесые глаза, маузер, черный автомобиль, где за рулем такой же человек в кожаной черной фуражке. Аресты, реквизиции, ночные допросы, следователь в черной коже, начальство лагерей… Потом, правда, и их всех смела очередная чистка.
Недопустимо, говорил дядя. Близоруко, глупо, преступно. Национальные воинские формирования могут быть лейб-гвардией, то есть почетными, представительскими и никогда карательными. В Лондоне стоит на часах шотландская гвардия, почетный караул едут туда нести даже из Индии, Папа Римский нанимает швейцарцев. Да у нас тоже так было: был Собственный конвой Его Величества (из горцев), была гвардейская Команда Крымских татар. Национальные особенности должны быть использованы лишь во благо – гены говорят горцу, что мужчина должен носить кинжал, ну, и дайте ему его носить. Но в почетной страже, чтобы он носил его горделиво. У нас было огромное число воинских частей, сохранявших территориальную и даже национальную принадлежность, но, дядя повторил, ни в коем случае не карательных: Финский Драгунский полк, Крымский Дивизион, Кавказский саперный батальон, конные полки Донского казачьего войска, а также Оренбургского, Астраханского, Уральского, Сибирского, Семиреченского, Забайкальского, Амурского… Он, конечно, должен был перечислить все – Уссурийское, Кубанское, Терское… Названия так и бежали…
– Красный Латыш, – сказал дядя. – Ужасно. За что мы их так?
В Грузино, куда мы метили добраться, попасть нам не удалось. От Чудова по ужасной дороге (конец мая 1981 года) мы добрались лишь до берега Волхова напротив разрушенных маячных башен аракчеевского имения. В воздухе стоял непрерывный гуд комаров. Паром не работал.
М. С. Глинка
Как-то в конце 1981 года, после того, как Владислав Михайлович был у нас, на Васильевском острове, в гостях (Средний пр., 46), я пошел провожать его на стоянку такси. Стоянка была поблизости, на углу Среднего и 8-й линии, стояла небольшая очередь, и пока мы ждали машину, дядя, указав тростью через улицу на стоящий против нас огромный угловой дом (9-я линия, 42), рассказал мне некую историю.
В 1920-х годах в этом доме жил с семьей муж двоюродной сестры дядиного отца (и моего деда) горный инженер Константин Викторович Марков, специалист по изысканию месторождений, в том числе драгоценных камней и металлов.
Марковы и Глинки были семьями близкими не только по родству через Булатовых, но и по духу, достаточно сказать, что Романовым, имением в Крестецком уезде, Глинки, Булатовы и Марковы владели до самой революции по общему согласию совместно. Понятно, что В. М., будучи студентом, довольно часто у Марковых бывал. Самым удивительным в их квартире была огромная геологическая коллекция, собранная Константином Викторовичем. При этом состояла она из таких слитков, самородков, камней и друз, что даже в собственной квартире содержалась в металлических витринах и шкафах под толстыми стеклами. По Петрограду же в те годы катилась волна обысков и реквизиций. Грабили и просто бандиты. Дядя говорил, что присказкой Константина Викторовича стали тогда два слова: «убьют, зарежут». Еще дядя помнил, что стареющий Константин Викторович, наверно, сильно мерз – в Петрограде был голод и холод, – и в самой большой комнате квартиры Марковых была поставлена ковровая походная юрта. В эту юрту Константин Викторович понемногу перенес и все то, что раньше лежало по витринам и шкафам.
Сын его, Андрей, был также горным инженером. Однажды, когда Андрей собирался в служебную командировку, отец сообщил ему, что коллекция надежно спрятана, а куда именно – покажет, когда Андрей вернется. Но когда тот вернулся, отца уже не было в живых, сердечный приступ случился внезапно.
В юрте коллекции не оказалось.
Помочь искать ее Андрей Константинович позвал своих троюродных братьев – Владислава Михайловича и Павла Алексеевича Глинок. Но где искать? Константин Викторович в последние свои недели никуда не ездил, даже из дома выходил редко. Дядя говорил, что обшарили они в квартире буквально все – вплоть до печек и дымоходов. Но ничего так и не нашли.
– Что, возможно, и к счастью, – сказал дядя. – За сотую того, что в этих витринах было, все бы потом сели…
Я спросил у дяди, как складывались дальше отношения с Марковыми. Слишком разные профессии, ответил он, разъезды, война, а Елена Алексеевна умерла в блокаду…
