И вдруг Тимофея охватила такая ненависть, какой он не испытывал с начала боя. И почему-то именно на него, на этого усатого вахмистра, обратилась вся ненависть Тимофея.
— Поскользнулся? Врешь, сволочь… — Тимофей передернул затвор винтовки и выстрелил еще раз.
Словно уклоняясь от пули, вахмистр откинул корпус назад и поднял руку так, будто хотел удержать падающую папаху. Потом он запрокинул голову, вытянулся, как бы привстав на цыпочки, и повалился навзничь.
— Откомандовался… — Тимофей повел винтовку, прицеливаясь в соседа вахмистра, и вдруг вспомнил, что у него осталось только три патрона.
Мстя за смерть своего вахмистра, казаки усилили огонь. Они, стреляя навскидку, уже не шли, а бежали к позиции повстанцев. Пулеметы с флангов строчили нескончаемыми очередями.
И внезапно сквозь грохот пальбы и свист пуль до слуха Тимофея донесся странный протяжный гул. Он шел из поселка и был похож на рев разъяренной толпы.
Гул нарастал, становился отчетливее, яснее и вдруг разрядился беспорядочной винтовочной стрельбой. Позади, где-то в районе железнодорожной насыпи, мерно и равнодушно застучали пулеметы.
Тимофей еще не понял, что случилось в поселке, когда увидел бегущего из штаба связного.
Он бежал, так низко пригнувшись к земле, что чуть не касался снега дулом опущенной винтовки. Лицо его было синевато-белым.
Подбежав к цепи, связной упал рядом с Игнатовым и закричал срывающимся голосом.
— Казаки в поселок ворвались… Обходом… Врасплох захватили… Одни на позиции шли, другие только из домов выходить начали… Без мала половина-то и оружия еще не имели… Такое творится, что и не разберешь… — Он перевел дыхание и опять закричал, чтобы его слышали в треске выстрелов: — Отступать вам приказано… К станции отходить… Товарищ Коновалов приказал поторапливаться, не мешкать, а то как бы вас не отрезали…
Игнатов слушал связного и молчал, как будто все, что говорил тот, было ему уже давно известно. Потом он с трудом приподнялся на колено, обтер рукой кровь, налипшую у губ, и крикнул:
— Отходить к станции… Держаться окраины поселка. Перебежкой по одному… Заместителем моим Козихина назначаю…
— Козихин убит, — сказал кто-то из ближней лунки.
— Убит? — повторил Игнатов и огляделся, как будто только теперь заметив, что наделал казачий огонь. Он обвел взглядом снежные лунки и, увидав рядом приподнявшего голову Тимофея, сказал: — Тогда Тимофей, Берестнев Тимофей заместителем моим будет. Ты, Берестнев, ребят к станции веди, а я здесь задержусь, хоть маленько вас огнем поприкрою…
Он снова лег в лунку, но, прежде чем прицелиться, сорвал с пояса гранату и бросил ее подле себя на снег, запятнанный кровью.
Тимофей крикнул бойцам, чтобы они по одному перебегали к домикам поселка, а сам лег, чтобы, пока дойдет его очередь бежать, прикрыть огнем начавшиеся перебежки других.
Он успел выстрелить еще два раза и с одним патроном в стволе винтовки побежал к поселку, где за первыми домами укрылись отступившие бойцы.
Игнатов остался на позиции. Убегая, Тимофей слышал одинокие выстрелы его винтовки.
Когда Берестнев подбежал к заборам окраины, ружейная трескотня в степи внезапно прекратилась и наступила томительная тишина, сейчас более страшная, чем самый оживленный огонь. Тимофей приостановился за углом и прислушался. Там, где минуту назад под огнем казаков лежала цепь повстанцев и где воздух гремел от винтовочных выстрелов, было необыкновенно тихо.
Тимофей выглянул из-за угла в надежде увидеть бегущего Игнатова, но улица, по которой лежал путь к оставленной позиции, была пуста.
Ухватившись рукой за угол забора, Тимофей ждал, не в силах поверить, что Игнатов все еще там — в снежной лунке. Вдруг он услышал крики казаков, атакующих уже мертвую позицию повстанцев, и сквозь крики — одинокий глухой взрыв гранаты.
Их теперь было семь человек, и на всех семерых осталось только пять патронов.
Пустив бойцов цепочкой вдоль улицы, Тимофей побежал последним. До станции было недалеко, но стрельба в переулках справа и казаки, которые должны были хлынуть в поселок со стороны покинутой повстанцами позиции, заставляли Тимофея торопиться. Он не верил обманчивой тишине этой окраины поселка и знал, что каждую секунду из-за любого угла могли появиться казаки.
Он выполнял приказ и вел своих бойцов к станции, но сам уже плохо верил, что станция еще не пала. Понять, где идет бой, было невозможно, казалось, он шел везде. Выстрелы и казачье гиканье доносились то откуда-то издалека, может быть, с той окраины, то раздавались совсем близко, рядом — за домами и высокими серыми заборами, вдоль которых приходилось бежать.
Улица впереди лежала белая и пустая — нигде ни одного человека. Дома стояли слепые, с наглухо закрытыми деревянными ставнями, будто все еще тянулась ночь. Сквозь снежную опушку на длинных заборах ржавой щетиной торчали острия толстых гвоздей, когда-то вбитых для устрашения ночных грабителей, и ворота были на запорах.
