— Там он? — спросил Никита, войдя в избу и кивнув на закрытую дверь в спальную половину.
— Там. Видишь, к ужину ждем, — ответил хозяин дома и сердито покосился на закрытую дверь. — Мужики к нему из Подлесного приехали. Считай, более часа уже толкуют. Совести в людях, право слово, нет, хоть бы вечером человеку покой дали…
— А вы его не ждите — ужинайте, — сказал Никита и подошел к двери.
Из соседней комнаты доносился сердитый голос Лукина.
Нестеров приоткрыл створку двери и спросил:
— К тебе можно?
— Входи, — коротко сказал Лукин, не прерывая разговора с крестьянами: — Так, значит, сами не знаете или сказать не хотите?
— Нам таиться нечего, что знаем, то все тебе обсказали, — проговорил плотный широколицый крестьянин в тяжелой бараньей шубе и в высоких унтах, перехваченных у колен сыромятными ремнями. — Ты напрасно на нас думаешь, Кирилл Николаевич, мы тут не причастны. Нас пять, а их двадцать пять, и все сомневаются. Мы не от себя приехали, а от всего миру, и нас корить нечего. — Он вынул из кармана огромный пестрый платок и стал старательно вытирать вспотевшее красное лицо. Ему было жарко, но шубы он не снимал, видимо, намереваясь поскорее уйти.
Другой крестьянин, маленький и худенький человек, с редкой бородкой клинышком, с продолговатым тонким лицом, на котором как бы навсегда водворилось выражение глубокой задумчивости, взглянул на вошедшего Нестерова умными карими глазами и, словно желая оправдаться перед ним — перед посторонним свидетелем, — сказал со вздохом:
— Разве мы, мы бы со всем удовольствием, Кирилл Николаевич.
— Я вас не виню, — в досаде сказал Лукин. — Мне просто непонятно, как это вы век в своем селе живете, а своих соседей не знаете? Неужели на сходе никто не говорил, почему они свое прежнее решение отменяют? Почему? Неужели об этом никто словом не обмолвился? Причина-то их отказа в чем?
— Как тебе сказать, Кирилл Николаевич, причина она, конечно, есть, — проговорил широколицый крестьянин и поскреб ногтями подбородок. — Они за причинами в карман не полезут, всех их причин не переслушаешь. Они говорят: не против того, чтобы лошадей отряду дать, только пускай сами приезжают и берут. Мы и список дадим, у кого по справедливости взять можно. А самим нам лучше в стороне остаться. Сами, мол, лошадей собирать отказываемся, как бы горем это не обернулось. Время, говорят, не шибко надежное…
— Ах, вот что? — нахмурившись, сказал Лукин. — Время теперь ненадежным стало… А я вот вижу, что народ у вас в Подлесном не очень-то надежный — сегодня одно решает, а завтра другое. Что же мы — красная народная армия — по крестьянским дворам пойдем лошадей отнимать? Да разве к лицу нам это?
— Так ведь мы добровольно даем, только будто вы насильно берете… — пробормотал, потупившись, широколицый крестьянин.
— Да я понимаю, все понимаю, — сказал Лукин. — Только почему же в других селах этого нет? Или вы хотите в стороне от всех стать?
— В стороне и стоим, — сказал маленький крестьянин с бородкой. — Я им это же самое толковал. Говорю: со всем народом сообща идти надо, а они на своем стоят — погодим маленько, да и только. Ты бы завтра, Кирилл Николаевич, приехал бы к нам да потолковал бы с ними, может, кто их с ума сбил…
— И приеду, непременно приеду, — сказал Лукин. — Нужно же узнать толком, почему они свое вчерашнее решение сегодня отменили да еще на ночь глядя вас гонцами прислали.
Обрадованный тем, что наконец закончился неприятный для него разговор, широколицый крестьянин, попрощавшись, первым пошел к двери. За ним вышел и маленький, с бородкой.
— Странный народ у них в Подлесном, — сказал Лукин, как только за ушедшими затворилась дверь. — Все села в освобожденном районе решили лошадьми нам помочь и, как знаешь, все уже лошадей нам на конный двор привели, и подлесенцы решили, а как до дела дошло, отказываются. Берите, мол, сами, мы военным властям с удовольствием подчинимся…
— Может быть, и до них слухи уже дошли, что Пермь пала, — перебил Лукина Нестеров, — что Красная Армия наголову разбита и к Москве бежит, что американо-японские полки вместе с белыми в села ринулись…
— Постой, что ты плетешь? — остановил Никиту Лукин. — Где Красная Армия разбита? Что такое?
— Нет, я не плету… Я для этого и пришел, чтобы тебе рассказать, да подлесенцы помешали. Теперь слушай, это очень важно…
Никита обернулся на закрытую дверь, почти до шепота снизил голос и слово в слово стал рассказывать то, о чем говорил Тихон Гаврилович.
Лукин слушал молча, покусывая губу и хмуря брови: взгляд у него сделался рассеянным, таким, какой бывает у человека, больше занятого своими мыслями, чем слушающего собеседника.
— Хорошо бы с народом поговорить, — сказал Никита. — Все ему разъяснить… В Подлесное бы съездить — село дальнее, в отрыве от других расположено, а партизаны в нем не стоят. Может быть, с него белые и начали, своих агентов туда послали…
— Прежде чем с народом говорить, нужно все знать, нельзя одним слухам верить, — сказал Лукин. — Эх, поздно мы связного в Читу послали… Чита бы нашла способ нас уведомить…
